(c) 4uzhaya


Мы накупили позавчера назад коньяков и вин и пошли к девочкам на Гоголя заседать и бесить соседей, когда обнаружили на стене в кухне узкое вытянутое насекомое, похожее на глаз, все в длинных ногах-ресницах; не сказать, мама, чтобы оно внушало доверие; мы не из робких, но отступили от стены в нерешительности; Мика взял пустой пакет из-под круассанов, расправил его в руке и молниеносным движением сорвал многоногое со стены; какой-то его фрагмент остался биться, Мика соскреб останки и выбросил; мы, понятно, рукоплескали и полвечера еще ходили за ним и восхищенно перешептывались – нет, ну вы видели! Бросился, как вепрь! Как кобра! Обрушился, как божественное возмездие!

Сегодня такая же точно неприятная херня засела у меня под телефонным гнездом, и стоило мне начать писать смс системы «ну где же ты, смуглый герой с пустым пакетом из-под круассанов», как во всем квартале вырубилось электричество – улица стоит черная, слепая, без единого светящегося окна, только фары, светофоры и биллборды; сижу думаю, сейчас Оно придет ко мне осуществлять кровную месть, во тьме. Может, то, что Мика прикончил позавчера, было его любимой женой. Одолела ужас, взяла светящийся мобильный в одну руку, сандалию в другую, и враг пал. Зажгла свечу, сижу на балконе, пишу тебе письмо, в комнате труп, над крышей соседнего дома, темного настолько, что, кажется, нежилого, полыхают зарницы. Триллер же, ну. Страшно тебе? А если под Бетховена?

Явно в минуту любви к миру придуманная Маша постригла меня сегодня, мама; я выгорела и обросла, и стала похожа на жизнелюбивого терьера с челкой; теперь у меня голая шея и беззащитный юнкерский затылок, и я могу опять с Микой спорить, кто из нас по-настоящему красивый мальчик. Утро провели с Юлей и Оливье, французским сценаристом с лицом, исполненным какой-то такой чисто европейской скорбной иронии, что сразу хочется налить ему и как-то обнадежить; на море ветер и рябь на воде, как если бы медленно запустить человеку пятерню в волосы, и у него крупные мурашки по спине – вот такая рябь; а девочки живут в гулкой светлой квартире на Толстого, напротив них лавка, которая называется «Дpiбнички» ([дрибнычкы; мелочи] – из любимых слов еще «злочинець» - преступник, «майно» - имущество, «немовлята» - маленькие дети, «цятка» - крапинка, «плями» - пятна, «турбота» - беспокойство, «гудзик» - пуговица, «шкарпетка» - носок, «тютюн» - табак, «узбiччя» - обочина и «рух» - движение), - такой дом у них и двор, очень одесский, я никак не могу прекратить говорить это – «очень одесский», «очень по-одесски», это выдает и выдает во мне чужачку; никак не могу привыкнуть, мама, такая сочная, обильная фактура, все эти солнечные пятна на неровной брусчатке, тротуары, синие и влажные от палой шелковицы, вся эта облупившаяся лепнина, кариатиды с пыльными бюстами, потертости, трещины, щербинки, линялые фасады, ржавые почтовые ящики вдоль стен, с номерами квартир и разнообразными надписями, разнокалиберные, некоторые совсем без замка, звонки с подписанными под ними фамилиями, зелень сквозь разбитый асфальт, кошки, котята, деревянные двери, рамы, потемневшие от дождей, граффити, комментарии типа «Шая не поц!», пленительные семейные трусы в горошек на веревке, натянутой через весь переулок, кто-то сушит коврик на балконе сразу над помпезной вывеской дорогого бутика – то, что мегаполисах распад, нищета и постиндустриальное запустение, в приморских городах уют, неспешность, дух времени, признак того, что ничего не меняется; я умираю от этой фактуры, мама, вся эта альмодоварщина, кустурицевщина, старые грузинские режиссеры – дедушка в растянутой белой майке держит досочку в руках, тянет ее к карнизу, на который забрался котенок и орет оттуда отчаянно; бабушка выносит половичок, чтобы ловить в него котенка, ребятня сбегается переживать, охать и закрывать рты ладонями, мы с Машей приволакиваем лестницу из соседнего двора, и тут он падает, так неожиданно и с таким визгом, что весь двор хватается за сердце; но живой, живой и невредимый!

Продавщица в магазине продуктов замечает, что ты постриглась, таксист замечает, что ты не местная, маникюрша замечает, что трехлетний сын ее – хам и говорит «бабушка – балбес», женщина на пляже замечает, что волны и матрас выскальзывает из рук, бабушка в Аркадии сидит с голубым волнистым попугайчиком в руке и говорит «Гоша гадает, Гоша гадает, Гоша правду говорит» - погадать стоит две гривны, попугай тянет из стаканчика туго свернутую бумажку, текст на ней напечатан на машинке, мне дважды выпадало «У вас были неприятности, но Вы от них избавитесь, будьте только терпеливы. В этом году Вам предстоит перемена в жизни в лучшую сторону; вы перемените место жительства», а Оливье досталось «Настало время Вашего долгожданного желания, а когда получите – не гордитесь, гордые быстро теряют счастье. Вы будете иметь дело. Не спешите с делом и действуйте обдуманно и осторожно».

Иметь дело, мама, а, каково?

На автобусах пишут «Хочешь знать за жизнь Одессы – обратись скорей до прессы».

Ездили с Машей Р. на знаменитый Седьмой километр – самый, говорят, большой в Европе рынок под открытым небом; мама, там можно купить все, что ты можешь и даже не можешь себе представить; скажем, глаза для кукол и мягких игрушек, отдельно, целый пакет. Разных. Купить пакет глаз и выложить ими, скажем, пол в ванной. Стразы, подтяжки, кружева, гвозди, благовония, бублики, пемзы, рушники, кофейники, галстуки, чашки, трусы самой дикой расцветки – они натягивают по двадцать штук на круглый каркас, и такими кругами обвешивают всю лавку снизу доверху; ощущение, что ты в чьем-то наркотическом приходе, мама. Ты можешь себе представить пятьсот метров одних свадебных платьев, в три ряда? Всевозможных фасонов, длинных, коротких, пышных, узких, в стразах, без, с рукавами, с фатами – и все это под неверной колыхающейся тряпочной крышей, а над нею сразу – сизая туча во все небо, сегодня на Седьмом километре на нас упала гроза, такая сильная, что дворники не успевали снимать слои воды с лобового, едва мы уселись в машину.

Мои одесситы заставляют меня быть девочкой – Даша подарила мне шлепанцы в ромашку, Алена настаивает, что надо покупать короткое, обтягивающее и при этом не черное, Маша стрижет под отличницу, Лена в салоне красит ногти алым, Наташа-стилист утверждает авторитетно, что «брови будем делать крылом» - представляешь себе, да? Очень непросто. Язвить умею, мужские рубашки носить умею, драться умею, под беспризорника косить умею, в каблучках, с голой спиной, кивать и улыбаться – тяжело. Очевидцы похихикивают, но хвалят.

Два месяца путешествия, по ночам начинает тянуть Москвой; отвлечешься едва – и едут мимо Садовые, Патриаршие, Тверские; тем яростнее начинаешь фотографировать указатели «вулиця Катерининьска», «вулиця Дерибасiвська», «вулиця Грецька», «вулиця Рiшельєвська»; по тебе скучаю, по дому – нет, во-первых, потому, что нет пока особого дома нигде, во-вторых, потому, что там надо все время нападать и защищаться – а я только отучилась. Чтобы быть счастливым здесь, не нужно преодолевать никакого сопротивления среды; ты такой легкий на улыбку, что таксисты прощают тебе отсутствие нескольких гривен, официанты наливают кипятка в чайник без просьбы, и весь мир готов с тобой дружить, ничего особо не требуя; говорили сегодня с мальчиком – да-да – за Москву и Одессу, и вдруг вымолви – люблю города, где смотрят сначала в лицо, а не в визитку.

Рассказала бы тебе что-нибудь про влюбленность, но ничего не буду. Все узнаешь, каждую подробность эмоции – ты уже был здесь, ты все помнишь, но все другое, новое. Все можешь, хоть выйти танцевать на площадь с кастаньетами, но хочется только раскрыть слайдер и написать что-нибудь типа «Гроза!»; хочется переживать и маяться, и всех в это посвящать, но все, что ты важного уяснил про влюбленность к двадцати трем – это то, что вкуснее всего она без вопросов, без попыток выцыганить гарантии, без «а ты меня?», без страха того, что будет, когда все кончится; мне первый раз в жизни не хочется смотреть в конец книжки, чтобы узнать, что там. Тереза Батиста проводила в море капитана «Вентании» Жануарио Жеребу, смуглого кабокло с губами, пахнущими имбирем, собрала отряд проституток из Мурикапебы и воюет с черной оспой в городе Букиме, - она не может иначе. Пожелаем Терезе удачи, мама.

(c) pavolga


Чревоугодие, мама, излишества, плотские радости и общая бездуховность – это если вкратце, мама, о том, как я тут живу; в Одессе жара, мы ездим на Каролину-Бугаз валяться в песке, обедать пловом с бараниной, жаренным на тандыре, купаться ночью под звездами, прямо в лунной дорожке, чтобы от рук под водой разбегались крошечные сиреневые искорки; я играю в дурака мятыми картами с глазастой местной ребятней от восьми до одиннадцати, и они обставляют меня с цинизмом, какой не должен быть ведом существам двухтысячного года рождения; девочки кормят меня курицей карри, возят на плиты под дельфинарий пить красное и говорить про детство, смотреть современную французскую анимацию, гулять по ночному Приморскому, играть в активити, читать сказки; Маша подарила мне волоокого зайца в трусах, вышитого собственноручно, теперь его зовут Томный Заяц Спокуса, он стоит у меня на подоконнике. Алена с Ваней мне приемная семья, они берут меня с собой к друзьям и родственникам, мы валяемся с Дашкой на заднем сидении алениной машины и в гамаке виллы на Бугазе; Даша качает гамак одной ногой, лежа у меня на плече, покуда в моем любимом романе Жустиниано Дуарте да Роза лупит плеткой-семихвосткой тринадцатилетнюю Терезу Батисту с целью сломить сопротивление юной дикарки; мы ездим с Аленой на базар, где продают черешню-не-отвести-глаз, каждая ягода с птичью голову, двадцать пять гривен килограмм, мы пьем мартини, айсвайн и сухое белое, едим янтык, жареные мидии и молодую картошку в специях; знаешь, как одесситы говорят о еде, мама? Все вот эти «лобанчик», «три полненьких чищеных стерлядочки», «сёмужка», «сомчик», «тюлечка с лучком»? Ты думаешь, можно устоять хоть перед чем-нибудь?

Мама, решительно некогда думать, тем более – страдать; чтобы написать тебе это письмо, мне пришлось слечь с простудой; я валяюсь под санорином и нимесилом в ожидании Таты, Маши и Мики, которые едут из Киева в Одессу в эту самую минуту; на прошлых выходных мы ходили с Татой и Микой на Ланжерон и Морвокзал в ночи, пели песни, ели мороженое, облизывая липкие потеки едва ли не с локтя, смотрели мультики ночь напролет в кинотеатре и бесконечно трындели в ресторанчике под открытым небом, за Оперным театром, покуда пышнотелые одесские невесты, теснимые фотографами, обступали нас, как армия кремовых тортов, со всех сторон. Мы были с Микой и девочками в гей-клубе даже, мама, там танцевали вокруг шеста литые броские блондинки, которые раздевались и оказывались вовсе даже литыми размалеванными блондинами! Буса приезжал с Наташей и Ромой, и Сашу Гетьмана мы встретили с Тоней в Плаза Бич, на afterparty показа модного киевского дизайнера; в общем, редкая по насыщенности и безыдейности жизнь, чистая радость бытия, никаких угрызений; я считаю, один раз за прошедшие нелегкие полтора года, за которые наворочено столько всего, можно побыть счастливым, влюбленным, беспечным подростком – цвета гречишного меда, беспощадно покусанным бугазовскими комарами, в греческих сандалиях и полосатом платье а-ля «рыбачка Соня как-то в мае»; мне двадцать три, но, кажется, такой юной, такой легкой и такой девочкой я еще ни разу не была.

Я тебе не рассказывала, как мы с Алексом сидели в «Золотом Дюке», пели Машу и Медведей и пили куантро, а столик за нами заказал песню Сосо Павлиашвили «Выдумать, хочу тебя сегодня выдумать»? Это уникальная по фоносемантике песня, лирический герой, конечно, не выдумать совсем хочет героиню сегодня, чтоб самому себе завидовать, просто измени пару букв, и все обретет стройность, но дело даже не в этом – кто-то запел ее, начав манерно «Одесса. Аркадия. Море. Раааадовать, хочу тебя сегодня раааадовать» - очень профессионально запел, мама, мы обернулись, сощурились и поняли, что это Витас. Полночи, мама, пропели с Витасом в караоке-баре «Золотой Дюк». Он не на гастролях, мама, он просто тут живет, говорят.

Что еще тебе рассказать? Надо жить у моря, мама, надо делать, что нравится, и по возможности ничего не усложнять; это ведь только вопрос выбора, мама: месяцами пожирать себя за то, что не сделано, упущено и потрачено впустую – или решить, что оставшейся жизни как раз хватит на то, чтобы все успеть, и приняться за дело; век пилить ближнего своего за то, какое он тупое неповоротливое ничтожество – или начать хвалить за маленькие достиженьица и победки, чтобы он расцвел и почувствовал собственную нужность – раз ты все равно с ним, и любишь его, зачем портить кровь ему и себе? Говорить «конечно, ты же бросишь меня», и воскликнуть торжествующе «так я и знала!», когда бросит, - или не думать об этом совсем, радоваться факту существования вместе, делать вместе глупости и открытия и не проедать в любимом человеке дыру по поводу того, что случится или не случится? Всегда говорить «я не смогу», «глупо даже начинать» - или один раз наплевать на все и попробовать? И даже если не получится – изобрести другой способ и попробовать снова? Считать любого, кто нравится тебе, заведомо мудаком и садистом, складывать руки на груди, язвить, ухмыляться, говорить «переубеди меня» - или один раз сдаться и сказать «слушай, я в ужасе оттого, сколько власти ты имеешь надо мной, ты потрясающий, мне очень страшно, давай поговорим»? Быть всегда уперто-правым, как говорит Алена, и всем в два хода давать понять, кто тут босс – и остаться в итоге в одиночестве, в обнимку со своей идиотской правотой – или один раз проглотить спесь, прийти мириться первым, сказать «я готов тебя выслушать, объясни мне, что происходит»? Раз уж ты все равно думаешь об этом днями напролет? Быть гордым и обойденным судьбой, Никто-Меня-Не-Любит-2009 – или глубоко вдохнуть и попросить о помощи, когда нужна, - и получить помощь, что самое невероятное? Ненавидеть годами за то, как несправедливо обошлись с тобой – или, раз это так тебя мучает, один раз позвонить и спросить самым спокойным из голосов «слушай, я не могу понять, почему»? Двадцать лет убиваться по ушедшей любви – или собрать волю в кулак, позволить себе заново доверяться, открываться, завязать отношения и быть счастливым? Во втором гораздо больше доблести, на мой взгляд, чем в первом, для первого вообще не требуется никаких душевных усилий. Прочитать про себя мерзость и расстроиться на неделю – или пожать плечами и подумать, как тебе искренне жаль написавшего? Страдать и считать, что мир это дрянная шутка Архитектора Матрицы, тыкать в свои шрамы как в ордена, грустно иронизировать насчет безнадежности своего положения – или начать признаваться себе в том, что вкусное – вкусно, теплое – согревает, красивое – заставляет глаз ликовать, хорошие – улыбаются, щедрые – готовы делиться, а не все это вместе издевка небесная, еще один способ тебя унизить? Господи, это так просто, мама, от этого такое хмельное ощущение всемогущества – не понимаю, почему это не всем так очевидно, как мне; все на свете просто вопрос выбора, не более того; не существует никаких заданностей, предопределенностей, недостижимых вершин; ты сам себе гвоздь в сапоге и дурная примета; это ты выбрал быть жалким, никчемным и одиноким – или счастливым и нужным, никто за тебя не решил, никто не способен за тебя решить, если ты против. Если тебе удобнее думать так, чтобы ничего не предпринимать – живи как жил, только не смей жаловаться на обстоятельства – в мире, где люди покоряют Эвересты, записывают мультиплатиновые диски и берут осадой самых неприступных красавиц, будучи безвестными очкастыми клерками – у тебя нет права говорить, будто что-то даже в теории невозможно. Да, для этого нужно иметь волю – нужно всего-то выбрать и быть верным своему выбору до конца; только-то. Вселенная гибкий и чуткий материал, из нее можно слепить хоть Пьяцца Маттеи, хоть район Солнцево – ты единственный, кто должен выбрать, что лепить. Я считала, что это с любыми материальными вещами работает, только не с людьми; хочешь денег – будут, славы – обрушится, путешествий – только назначь маршрут; но события последних недель доказывают, мама, что с людьми такая же история, будь они трижды холодными скалами, колючими звездами – просто перестань считать их колючими звездами и один раз поговори, как с самим собой, живым, теплым и перепуганным – вот удивишься, как все изменится.

Преобразится, мама.

Психотерапия и литература несовместимы, мама – мне ни о чем не пишется, потому что мне все понятно; поэт работает с данностью, в которой он бессилен что-либо изменить – разве только рассмотреть в ней, мглистой, какие-то огни, силуэты и очертания; психотерапевт говорит – да включи ж ты свет и перестань морочить мне голову. Ищущий обретает, красота в глазах наблюдающего, мысль материальна, жизнь прекрасна и удивительна – вообще никакого сюжета, мама, хоть ты разбейся. Так Сережа Гаврилов уехал в Гоа писать две истории про трагедии отношений – вернулся черный, счастливый и не написавший ни строчки, «потому что, Полозкова, никаких трагедий в отношениях не бывает вообще; это мы просто не можем жить, чтобы не ебать кому-нибудь мозг».
В этом самом месте придется прерваться, мама, потому что позвонила Эля, пропавшая на два дня, доложила, что жива, ржет, обещает пикантные секреты; у меня нет стиральной машины дома, поэтому раз в несколько дней я беру тючок с бельем, как сиротка, и иду к Эле через улицу стираться. Приезжают мои прекрасные киевляне, а у меня ни одной чистой футболки, позор. Обнимаю тебя всю и не думай ничего дурного; мы везучие, всесильные и на самом деле никогда не расстаемся, вот правда.


Дочь.

Киевское интервью Алёне Федьковой из Topnews про любовь, кризис и разные города.

выступление в "Купидоне" глазами mar_ch

Мама в мое отсутствие добралась до моего компьютера; какой-то мой тайный враг подучил ее подключаться к сети и открывать мой жж, и теперь она читает его вглубь, потому что впервые видит, и время от времени задает мне всякие удивительные вопросы.
При попытке поговорить с ней в последний раз я потратила 120 гривен за 12 минут, поэтому теперь буду экономить и писать ей письма.



(с) pavolga

Кус! Я в Украине месяц и одну неделю; я никогда еще так надолго не уезжала, но видишь ли, иногда твоя настоящая жизнь идет совсем не там, где ты привык находиться – она шлет тебе сигналы и намеки, и ты либо игнорируешь их годами, чтобы только ничего не менять, либо бросаешь все и едешь проживать ее, прекрасную. У меня тут форменный Форт Байяр, если по-честному, я сначала меняла по городу в сутки, потом вынимала из близких друзей крупные куски битых иллюзий, как специально обученный мальчик – стекло из спины Микки Рурка в «Рестлере» - они стонали и ни в какую не хотели с ними расставаться, - потом такую же дьявольски болезненную процедуру проводили уже со мной, потом приехали Зураб и Алекс, и мы просто ездили кататься на водном скутере, визжа на каждой волне и наворачивая пенные круги, и ели клубнику и черешню на пляже, собирая косточки в пакет, как хорошие дети, а потом все уехали, - я, кстати, очень ждала этого момента, чтобы засесть, наконец, за одну книгу, которая довольно давно хочет быть написанной, - но пролежала два дня навзничь в своей квартире на последнем этаже, опустошенная – и тут-то Алена сказала, что у нее в четверг тренинг персональной эффективности, «приходи, просветления не обещаю, но будет прикольно»

Ма, ты прыгала с парашютом когда-нибудь? Я летала на параплане пару раз, и если какой-нибудь улыбчивый мальчик с отбитым инстинктом самосохранения скажет тебе, что это прикольно – знай, мама, что это страшно до оцепенения. Прикольно потом, когда удается сложить параплан и приземлиться живой. Тогда не просто прикольно, тогда блаженство. Представь, мама, что- то подобное, только на этот раз ты разглядываешь не стремительно уменьшающиеся под тобой человеческие фигуры, сужающиеся дороги, машины, обращающиеся в блестящих майских жуков – а ты строго по Гумилеву заглядываешь в глаза всем своим чудовищам с очень небольшого расстояния; могу тебе сказать, что это ох как вселяет желание жить, трезвит и заставляет осознать всю глубину своего заблуждения на собственный счет. Профилактика гордыни, мама, крайне полезная штука.

За четыре дня я тридцать шесть часов провела в закрытом помещении без права сбежать, поэтому вчера и сегодня у меня праздник – я еду в Отраду, спускаюсь к морю по скрипучей канатной дороге с разноцветными кабинками, усаживаюсь на лежаке у моря, слушаю песню «Mockinbird» Анаис Митчелл, разглядываю собственные коричневые колени, иду в воду, покрываюсь отчаянными мурашками, заплываю подальше, чтобы понырять; еду домой в расстегнутых сандалиях, с мокрыми волосами и сумкой в песке, переодеваюсь, иду обедать в Толстый Мозес на Екатерининской, Стейкхаус на Дерибасовской или Пале Рояль за Оперным театром, потом гуляю по Приморскому или спускаюсь на Морвокзал, чтобы сесть на пароход и пофотографировать закат с моря; жареные бычки, как их подают в ресторане «Дача», или дорада, как ее запекают Ваня с Аленой, помидоры, которые еще немного – и лопнут оттого, сколько в них сока, вареники с настоящей садовой вишней, сулугуни в лаваше, борщи с пампушками, драники с красной икрой, все грузинские вина от Хванчкары до Саперави и прочая роскошь, доступная мне, покуда я в южном городе, - все это, как ты понимаешь, не очень способствует тому, чтобы вернуться к тебе узкой травиночкой, но я, не поверишь, не поправляюсь.

У меня слабая дыхалка и растренированные икры, поэтому я сняла себе квартиру на последнем этаже дома с крутой лестницей на улице Успенской, и когда мы впервые пришли ее смотреть с Рыжей, и мы едва не упали, пока добрели, а теперь я взлетаю домой за полторы минуты; у меня есть балкон, я убрала с него хлам, вымыла подоконники, поставила по углам ароматические свечи и теперь сижу пишу тебе это письмо, уперев пятки в пластиковые рамы. Первую неделю я ее совсем не любила, она душная, претенциозная и немножко наигранная – вся эта верба в вазах – плюс старый диван, который вздыхает совершенно по-человечески, если на него присесть – но потом я купила красивую чашку и пакет чая «Тысяча и одна ночь», и свечи, и это все, на что хватило моих представлений об уюте. Я валялась на сварливом диване круглые сутки, смотрела канал М1 (эмодын, мама), там у них есть программа «Чiпси, чiкси, лавандос», и ведут ее Женя и Таня – они ведут ее на украинском, мама, но я все понимаю – Женя тощ, неугомонен, развинчен, у него смешная татуировка на плече и он носит рискованные маечки; в тех местах, где М1 показывают без звука, я единственная, кто все равно не отрывается от экрана.

После того, как преподаватель Алина запретила мне приходить на занятия по академическому вокалу (Одеська музична академiя) с сорванным голосом, я перестала ходить в караоке-бар «Золотой Дюк» на Приморском и петь там, помимо песни Hallelujah, всякого Николая Носкова и Леонида Агутина; зато Кумир Юности Погребижская вытащила меня в Одесский оперный на «Травиату». «Травиата» в Одесском оперном, мама, поется на языке оригинала, но сопровождается украинскими субтитрами, поэтому все выглядит примерно так: мужчина в усах поет даме в красивом платье что-то по-итальянски, а над их головами всплывает текст:
- Вioлетте, я сьогоднi не у дусi. (не в духе)
- Чому?
- Батько приїхав.
- Ви бачились?
- Нi. Вiн не знає, як я тебе кохаю.

Или там.
- Моя загибель вас лякає? (моя смерть вас пугает?)

Или, допустим, либретто:
« Вбiгає Альфред. Закоханi кидаються один до одного в обiйми. Тепер, коли щастя так близько, Вiолетта хоче жити, та сили покидають її. Згодом з’являється i Жорж Жермон, вiн щиро кається у заподiяному. Вioлетта передає коханому на пам’ять свiй портрет i помирає …»

Упаси меня Господь глумиться – я мало что так люблю, как украинский; через две недели я понимала уже любые новости и могла читать с листа без глупых москальских ударений и переводить. Говорить не могу, но коплю любимые слова. «Спокуса» (искушение), «вiдгукається» (откликается), «умова» (условие), «добробут» (благосостояние), а еще, конечно, «красуня» (красавица) и «спiвак» (певец).

Кус, я приехала сюда купить украинскую симку и скопировать на нее штук семь московских номеров из двухсот пятидесяти и никому не давать номера; посидеть на пирсе, послушать, как дубленый крепкий старикан с седой грудью кричит на пляже «Молодежь! Припер центровую тарань!» (тарань – это вобла, мама, не поверишь), попросить в Стейке невозможный десерт из легкого теста с горячим шоколадом внутри, написать несколько коротких историй про счастливую любовь и определиться буквально с двумя-тремя сущими мелочами, а именно: в какой стране я хочу жить, если это точно не Россия, кем я хочу работать, чтобы никто не заставлял меня сдавать по главе в сутки, и я оставалась вполне себе счастливым любителем, - а я могу быть кем угодно, ты знаешь меня, даже певицей по субботам в ресторане «Веранда» на Ланжероне; и так ли я уверена, что хочу прожить всю жизнь одна; в этом и правда масса преимуществ, мама, кому это знать лучше тебя: никто не требует отчетов, забот и жертв, и ты сам себе опора и отрада – и значит, никогда не будешь предан; но все это волшебство, которому ты свидетель и очевидец, так мало стоит, если им ни с кем не делиться, слушай – больше того, копится невысказанным и отравляет кровь, и тут мы, кажется, чего-то не учли в нашей стройной теории, тебе не кажется?
Пока из всего, что мне точно удалось установить – это то, что я люблю тебя и Рыжую, петь, носить длинные льющиеся платья и города, где можно не сушить волосы перед выходом из дома, не красить ресниц и не надевать все имеющиеся кольца; где в каждом дворе по восемнадцать одинаковых кошек, спящих в умильных позах, и пароходам при выходе из порта пишут «тихий ход – 4 узла». А из планов на будущее – я хочу завести кошку, ребенка и длинную татуировку на правой руке. Уже немало, я считаю.

Что касается певиц в одесском ресторане, то вот тебе кусочек нашего выступления с Леной Погребижской 7 июня в арт-кафе «Победа» - полное уже веселье и безответственность, но потому и показываю.



а тут как мы его готовили

рыжей


ладно, ладно, давай не о смысле жизни, больше вообще ни о чем таком
лучше вот о том, как в подвальном баре со стробоскопом под потолком пахнет липкой самбукой и табаком
в пятницу народу всегда битком
и красивые, пьяные и не мы выбегают курить, он в ботинках, она на цыпочках, босиком
у нее в руке босоножка со сломанным каблуком
он хохочет так, что едва не давится кадыком

черт с ним, с мироустройством, все это бессилие и гнилье
расскажи мне о том, как красивые и не мы приезжают на юг, снимают себе жилье,
как старухи передают ему миски с фруктами для нее
и какое таксисты бессовестное жулье
и как тетка снимает у них во дворе с веревки свое негнущееся белье,
деревянное от крахмала
как немного им нужно, счастье мое
как мало

расскажи мне о том, как постигший важное – одинок
как у загорелых улыбки белые, как чеснок,
и про то, как первая сигарета сбивает с ног,
если ее выкурить натощак
говори со мной о простых вещах

как пропитывают влюбленных густым мерцающим веществом
и как старики хотят продышать себе пятачок в одиночестве,
как в заиндевевшем стекле автобуса,
протереть его рукавом,
говоря о мертвом как о живом

как красивые и не мы в первый раз целуют друг друга в мочки, несмелы, робки
как они подпевают радио, стоя в пробке
как несут хоронить кота в обувной коробке
как холодную куклу, в тряпке
как на юге у них звонит, а они не снимают трубки,
чтобы не говорить, тяжело дыша, «мама, все в порядке»;
как они называют будущих сыновей всякими идиотскими именами
слишком чудесные и простые,
чтоб оказаться нами

расскажи мне, мой свет, как она забирается прямо в туфлях к нему в кровать
и читает «терезу батисту, уставшую воевать»
и закатывает глаза, чтоб не зареветь
и как люди любят себя по-всякому убивать,
чтобы не мертветь

расскажи мне о том, как он носит очки без диоптрий, чтобы казаться старше,
чтобы нравиться билетёрше,
вахтёрше,
папиной секретарше,
но когда садится обедать с друзьями и предается сплетням,
он снимает их, становясь почти семнадцатилетним

расскажи мне о том, как летние фейерверки над морем вспыхивают, потрескивая
почему та одна фотография, где вы вместе, всегда нерезкая
как одна смс делается эпиграфом
долгих лет унижения; как от злости челюсти стискиваются так, словно ты алмазы в мелкую пыль дробишь ими
почему мы всегда чудовищно переигрываем,
когда нужно казаться всем остальным счастливыми,
разлюбившими

почему у всех, кто указывает нам место, пальцы вечно в слюне и сале
почему с нами говорят на любые темы,
кроме самых насущных тем
почему никакая боль все равно не оправдывается тем,
как мы точно о ней когда-нибудь написали

расскажи мне, как те, кому нечего сообщить, любят вечеринки, где много прессы
все эти актрисы
метрессы
праздные мудотрясы
жаловаться на стрессы,
решать вопросы,
наблюдать за тем, как твои кумиры обращаются в человеческую труху
расскажи мне как на духу
почему к красивым когда-то нам приросла презрительная гримаса
почему мы куски бессонного злого мяса
или лучше о тех, у мыса

вот они сидят у самого моря в обнимку,
ладони у них в песке,
и они решают, кому идти руки мыть и спускаться вниз
просить ножик у рыбаков, чтоб порезать дыню и ананас
даже пахнут они – гвоздика или анис –
совершенно не нами
значительно лучше нас





13 июня 2009 года

Как вы думаете, какую песню Вера П. третью ночь кряду заказывает в караоке-баре "Золотой Дюк" на Приморском бульваре - том самом, обитом пыльным плюшем, с фотографиями Мадонны, Фрэнка Синатры, Мерилин Монро и - почему-то - Кати Лель в красном углу, отчетливо напоминающим бордель, но на деле являющемся чем-то средним между местом встречи общества анонимных алкоголиков и нудистским пляжиком для своих - каждый приходит размахивать своими сомнительными достоинствами, но все друг другу понимающе хлопают и кричат "браво"? Что она поет там, как вы думаете, пока пьяненькие дружелюбные быки тянут гласные в песнях Гарика Кричевского, Григория Лепса и "Белый леееебедь на прудуууу качает пааавшую звездууу"? А девочки их, крепкие блондинки без шей, поют, конечно "Я тебя любила, Мишка, я тебя любила, гадкий мальчишка"? Она поет там Hallelujah, и так, что видавшие виды официантки врастают плечами в стены на добрые семь минут. Вот что она поет, и, когда удается модуляция, ее едва не подбрасывает от гордости.

Миша Коротеев
взял у меня
интервью

снял его
смонтировал
и выложил в сеть

такие простые слова, а сколько интриги, а, Рыжая?

там вообще непонятно, где я о чем говорю, и мика не потрудился объяснить это зрителю; но он говорит, что это и есть саспенс

могу сказать, что просмотре на тринадцатом в ролике проступает совершенно нерушимая логика

просто потому что человек не может не наделить глубоким смыслом то, что смотрит тринадцатый раз

кто я такая, чтобы критиковать будущее украинского кинопроизводства
ну, правда же

Вера, веро4ка.. from lime off on Vimeo.

(c) Леся my_colours Бойко

роскошный сет из Харьковского Политехнического от saver_ag

Нестерпимый текст Сапрыкина про Москву.

Универсальный ответ на "Что ты делаешь в Одессе".

Я в Одессе, finally. Выяснилось, что все это время я действующий корреспондент журнала "Пассаж. Мир одесситов" - Эля печатает в нем некоторые мои нестыдные старые тексты с фотографиями и даже грозится выдать гонорар; счастье, что уж там. Десять дней чудес, четыре города, пять ночей в поездах, пять выступлений, две съемных хаты и один отель "Чичиков", целый номер цветов, несколько сотен слушателей и один байкер в казаках с обоймой патронов под ремешком, в очках и длинной татуировке, с которым вы явно виделись уже в паре прошлых жизней, и теперь вот встретились и сразу перешли на "ты" и начали говорить с места, на котором когда-то остановились, без долгих церемоний - все позади, и во мне поровну грусти и сладкого предвкушения - через неделю приедет Рыжик, и Одесса опять четыре дня будет стоять на ушах.

Скоро я узнаю, где я живу, и ко мне можно будет приехать по одному звонку. Глупости, что счастья не бывает - я две недели таскаю его с собой целую тонну.

http://www.mediaport.ua/tags/2866

Я даже не сдавала билет, просто осталась еще на сутки. Тут правда невероятно.

Upd.: + целое выступление в Донецке by happyphantom

саше маноцкову

что за жизнь - то пятница, то среда.
то венеция, то варшава.
я профессор музыки. голова у меня седа
и шершава.

музыка ведет сквозь нужду, сквозь неверие и вражду,
как поток, если не боишься лишиться рафта.
если кто-то звонит мне в дверь, я кричу, что я никого не жду.
это правда.

обо всех, кроме тэсс - в тех краях, куда меня после смерти распределят,
я найду телефонный справочник, позвоню ей уже с вокзала.
она скажет "здравствуйте?"..
впрочем, что б она ни сказала, -
я буду рад.




16 апреля 2009 года.

в отеле "Чичиков" в Харькове обнаружился вай-фай, в дорожном ноуте - два стишка, написанных в одну ночь

я последний выживший звездочёт
тот, кто вскидывается ночью, часа в четыре,
оттого, что вино шумит в его голове,
словно незнакомец в чужой квартире, -
щелкает выключаетелем,
задевает коленом стул,
произносит "чёрт"
тут я открываю глаза,
и в них теплая мгла течёт

я последний одушевленный аэростат,
средоточие всех пустот
водосточные трубы - гортани певчих ветров,
грозы - лучшие музыканты
а голодное утро выклевывает огни с каждой улицы,
как цукаты,
фарный дальний свет, как занозу, выкусывает из стоп
и встает над москвой, как столп

я последний высотный диктор,
с саднящей трещиной на губе.
пусто в студии новостей -
я читаю прощальный выпуск
первому троллейбусу из окна,
рискуя, пожалуй, выпасть -
взрезав воздух ладонями, как при беге или ходьбе.
в сводках ни пробела нет
о тебе.





16 апреля 2009 года

(c) Леся Бойко

Вчера часов на десять заехали в Киев, а сегодня уже в Донецке, в квартире на улице - без шуток - Шекспира; тут розовые простыни и большое, как в "Основном инстинкте", зеркало на потолке, и мы валяемся с Кудиненко все утро и, как дуры, фотографируемся.

Все это называется, конечно, гордым словом "турне", а на деле мне просто нравится колесить с девочками по Украине, фотографировать соборы, трамваи и двойные радуги над вокзалами, наблюдать двадцатилетних красоток расхаживающими по съемной хате в шортах и полотенцах на головах, слушать сальные анекдоты от таксистов, затягиваться крепкими сигаретами так, что можно угадать кино, в котором я пытаюсь сейчас сыграть, пить медiвку и морав'янку, тщательно, с едкими химикатами, по четвертому кругу перемывать кости мужчинам, чьи сообщения дольше остальных хранятся в смс-архивах; ржем все время, но ни одной шутки не перескажешь просто из-за инстинкта самосохранения; во Львове мы делили одну среднюю картошку фри с Мистером Львов-2008, скучающим двадцатилетним красавцем системы "димабилан", по имени Вася - Вася признавался, что устал от женщин, подставлял моему объективу выразительную свою правую скулу, говорил такое, что мы обнимались с Лесей за его спиной и пытались умереть на месте от умиления; в Киеве мы с Машей и Татой стояли, раскрыв рты, под теми самыми двумя радугами во все небо, а потом, когда грянуло, бежали к машине, гикая и визжа, и сидели в салоне, мокрые, присмирев, а по крыше весело барабанило; в Донецке мы деремся с сантехникой, непостижимой умом, и гадаем по мусору, который хозяева забыли вынести - пустая бутылка из-под шампанского, банка из-под кофе - хорошо ли тут было предыдущим постояльцам; впору сесть писать украинский цикл, "чему учит нас город донецк, мой свет"; я опять ни черта не спала в поезде, айпод в который раз выдает мне шаффлом песню "Сука-любовь", и я не в силах его переключить, пришла Кудиненко в кружевном и принесла мне чаю.

Завтра Харьков, через пару дней Одесса. Мне о-ху-ен-но, когда я это пишу.