вот как всё кончается: его место пустует в зале после антракта.
она видит щербатый партер со сцены, и ужас факта
всю её пронизывает; "вот так-то, мой свет. вот так-то".
и сидит с букетом потом у зеркала на скамье
в совершенно пустом фойе

да, вот так: человек у кафе набирает номер, и номер занят,
он стоит без пальто, и пальцы его вмерзают
в металлический корпус трубки; "что за мерзавец
там у тебя на линии?"; коготки
чиркают под лёгким - гудки; гудки

вот и всё: в кабак, где входная дверь восемь лет не белена,
где татуированная братва заливает бельма,
входит девочка,
боль моя,
небыль,
дальняя
колыбельная -
входит с мёртвым лицом, и бармен охает "оттыглянь" -
извлекает шот,
ставит перед ней,
наливает всклянь

вот как всё кончается - горечь ходит как привиденьице
по твоей квартире, и все никуда не денется,
запах скисших невысыхающих полотенец
и постель, где та девочка плакала как младенец,
и спасибо, что не оставил её одну -

всё кончается, слышишь, жизнь моя - распылённым
над двумя городами чёртовым миллионом
килотонн пустоты. слюна отдаёт палёным.
и я сглатываю слюну.




20 ноября 2009 года

Кусочек выступления от Жени Лебедева, попавшего ровно на две последние песни.



Как Юра импровизировал, как мы весело ругались с Полиной, лажали, смеялись, выглядели безответственно, а заодно пытались петь Синатру, Эллу, Бумбокс, Стинга, Сюткина и Носкова - можно посмотреть у kibirov'a, здесь и здесь.

Daniel Merriweather, 27 лет; родился в Мельбурне; щеки, чуб, ни с чем не сравнимый австралийский говорок и несомненный, по моему ощущению, талант писать песни; назвал дебютный альбом "Love and War", и вот три хороших трека с него; клип на первый крутил канал M1 все лето, и я прыгала по своей квартире на Успенской в Одессе и подпевала.

Третий - Water And A Flame - записан c Adele, еще одной моей новой любовью.


Daniel Merriweather - Change Featuring Wale (Official Music Video) - The top video clips of the week are here

Мама в Геленджике, и с моими съемками и разъездами мы скоро месяц, как не виделись.

Самая прекрасная женщина земли! Ты катаешься там на велосипеде, ходишь на дискотеки и, вероятно, вызываешь собственным бодрым и независимым видом плохо скрываемое раздражение у ровесников - они приехали в санаторий, пестовать недуги. Старость не берет тебя, как зараза не берет влюбленных и победителей - у тебя может болеть все что угодно, но платья ты все равно покупаешь такие, словно тебе двадцать два, и ходишь в них, и хороша в них вопреки всему. Звонишь мне пожелать удачи перед концертом, просишь передать трубку мальчику, которого никогда не видела, и умудряешься за пять минут покорить этого мальчика - он два раза переспросил, когда ты возвращаешься, чтобы приехать к тебе на чай. Ты самое непредсказуемая и отважная женщина из всех, с кем мне только доводилось общаться. Спустя двадцать три года ты умудряешься смешить меня, спасать меня и служить моим главным аргументом против страха старения; заключать в себе ничуть не меньше солнца, чем тогда, когда весь мой мир из тебя только и состоял. Знаешь что? Это был прекрасный мир. Спасибо тебе за него.

С днем рождения.

( 60 минут до спектакля )
( 3 минуты после )

(c) Наташа Харламова

Две старушки любили друг друга, но позабыли, что нужно при этом делать. Они иссохли, окостенели и довольно явственно похрустывали суставами.

— Можно попробовать поцеловаться по старинке, — предложила как-то вечером одна старушка.

— Отчего же нет, — сказала другая старушка, ошеломлённая подобным предложением.

— А если из этого ничего не выйдет, что-нибудь да придумаем, — сказала первая.

С трудом поднялись они со своих стульев и, шаркая, побрели навстречу друг другу.

Приблизившись, постояли немного, чтобы перевести дух. Затем они принялись обсуждать, как им держать руки во время поцелуя.

— Положим друг другу на плечи? — спросила одна старушка.

— Да. Или нет, постой. Всё же не надо. На талию. Это гораздо лучше.

— А как мы при этом будем стоять — просто так, или станем ласкать друг друга? — спросила первая старушка.

— Ласкать, — сказала другая старушка.

Это было ранним вечером, в августе. Они кутались в вышитые шёлковые шали — от сквозняка. С улицы доносилось чириканье воробьев, аромат роз.

— Ну? — начала одна старушка.

— Погоди-ка, — сказала другая старушка. — С открытыми глазами или с закрытыми?

— С закрытыми, — ответила первая. — Я-то уж, во всяком случае, точно зажмурюсь.

— И я, — сказала другая старушка.

— Вот и хорошо. Ну, давай, что ли… — сказала первая старушка.

Они сдвинули головы, закрыли глаза, положили руки друг другу на талии и поцеловались.

«С ума сойти… — думали они. — Значит, можем ещё что-то!» Правда, до ласк у них так и не дошло: им нужно было сохранять равновесие. Они целовались в течение целой минуты, пока у них не заболели губы. Тогда вновь, шажок за шажком, они попятились в разные стороны.

Солнце зашло. Чёрный дрозд распевал на крыше.

— Попробуем завтра ещё разок? — спросила первая старушка осторожно.

— Хорошо, — согласилась другая, — но тогда уж я положу тебе руку на шею — думаю, я тогда вернее буду держаться. Как ты считаешь?

— Давай, — сказала первая старушка. Её губы всё ещё обжигало или покалывало — она, вообще говоря, и сама толком не знала, что это было за чувство. Ей вспомнилось, как она стояла однажды на балконе, летним вечером, в темноте, давным-давно, и как та девушка неожиданно поцеловала её, будто бы обознавшись, — у неё дрожали руки — и что она тогда тоже положила руку ей на шею.

***

Как-то раз одна старушка пришла домой и сказала:

— В моей жизни появился кто-то другой.

— О, — только и могла вымолвить вторая старушка. Первая поставила на стол продуктовую сумку и рухнула на стул.

— Как это ужасно для тебя, — сказала она.

— Вообще-то… — начала вторая.

— Нет, — прервала первая старушка. — Это в самом деле ужасно. Это означает, что я собираюсь исчезнуть из твоей жизни. Это через пятьдесят-то лет!

Другая старушка — маленькая, серенькая, тощенькая — заглянула в продуктовую сумку и принялась выкладывать на стол покупки: яблоки, молоко, хлеб, сироп, сахар, средство для мытья посуды.

— Ну, до этого, пожалуй, не дойдёт, — сказала она.

— Дойдёт, и ещё как! — крикнула первая с пылающими щеками.

— Кто же этот другой? — спросила вторая старушка.

— Не скажу. Этого я сказать не могу. Может, и хотела бы, да не могу. Нельзя.

— Ну что ж.

— Это тебе хоть понятно?

— Понятно.

— Нет, я думаю, это всё-таки кошмар для тебя!

— Да ладно, что уж там. Если речь идет о твоём счастье…

— Счастье?! Я чувствую себя отвратительно. Я тебя бросаю.

Лицо у первой старушки горело, руки тряслись, голос дрожал, тогда как вторая говорила спокойно, медленно. Она, однако, не была уверена, что у неё внутри всё нормально. Она принялась накрывать на стол.

За ужином первая старушка сказала:

— Поломала я, выходит, твою жизнь.

— Ну уж, прямо-таки… поломала…

— Да! Поломала! Именно что поломала! — вскричала первая старушка пронзительным голосом. — Лучше уж мне было умереть!

— Да… но если бы ты умерла… — с удивлением начала вторая старушка.

— Замолчи! — закричала первая старушка. — Как ты не понимаешь. Я ещё никому в своей жизни зла не сделала. А теперь вот… ты…

Вторая старушка молчала.

Вечером первая старушка уложила вещи и ушла. Она ничего не сказала. Спускаясь по лестнице, она плакала. Ее чемодан грохотал по ступеням.

Вторая старушка безмолвно глядела из окна.

Так исчезла первая старушка из жизни второй.

Здесь лежит вся книжка Тоона Теллегена про двух влюбленных старушек, которая сделала мне день.

Двум моим одесским ангелам посвящается.

Мы решили устроить маленький концерт в клубе "Дача на Покровке", в эту субботу, в 19.00 - я, Полина и удивительный человек Юра.

Мы не играли с Полиной с января, и за это время успели очень друг по другу соскучиться; у нас вполне безумный плейлист, от Стинга и Фрэнка Синатры до группы Сплин и Маши и Медведей, и это будет несерьезный концерт - новые тексты, старые шутки и несколько песен, которые мы любили петь на приснопамятной кухне на Маяковке.

Я блюзмен. Мне сорок семь, я ношу шляпу, штиблеты и брюки в полоску. Я старомоден, у меня желтые зубы, я живу в трейлерах и мотелях, я предпочитаю ром и кэптэн'с блэк любому обществу, и я не хочу знать, как мне лучше на самом деле. У меня шрам через брюшину, и не то чтоб я разговорчив. Я да, был когда-то влюблен в одну; думаю, она точно знает теперь, кого ей следует избегать. Всех друзей - только бухло и контрабасист. Отличный парень: за семь лет я слышал от него только два слова - "прикури" и "лажово". Он может играть зубами, когда в зале дамы. Иногда за концерт мы на двоих высаживаем столько, что остаемся еще должны заведению.

Давай так: я играю и пою, а ты лечишь кого-нибудь другого. Не меня.

Открылся сайт крупнейшего пермского поэтического фестиваля "СловоNova".

Его делают Станислав Львовский, Марина Абашева, Эдуард Бояков и Марат Гельман, а участвуют в нем все, кого я так люблю: Сергей Гандлевский, Дмитрий Воденников, Михаил Айзенберг, Юлий Гуголев, Линор Горалик, Всеволод Емелин, Виталий Кальпиди, Анна Русс, Тимур Кибиров, Лев Рубинштейн, Федор Сваровский, Борис Херсонский, Евгения Лавут, Мария Степанова, Елена Фанайлова - не верится, что такое возможно, мне кажется, воздух начнет опасно искрить; Эдуард Бояков будет ставить три поэтических спектакля в рамках фестиваля - по Фанайловой, Павловой и по моим текстам, я там тоже буду, соответственно.

Вот тут можно даже всех послушать.

В театре "Школа Драматического Искусства" поставили оперу "Гвидон" дорогого друга Саши Маноцкова.

Сегодня один из премьерных показов.

Тут вот что Саша говорит об опере, а дальше - что говорят другие.


Премьера оперы «Гвидон» В Школе драматического искусства

Это далеко и невероятно по сравнению с тем, что вы всегда думали о подобном жанре; чистая кристаллизованная радость; это очень, очень нужно увидеть.

Лучше всего было на прогоне - актеры в вечерних нарядах и бумажных масках; все до единого в масках - режиссер, фотограф, звукорежиссеры и осветители; как если бы медицинский сериал решили поставить в театре; Денис выглядел абсолютным Робертом Чейзом.

А спектакль? Мы играли его первый и единственный раз в таком составе и таком драматургическом варианте; все, что могло пойти не так - пошло, даже какая-то неведомая дрель включилась на финальных текстах, чтобы сделать премьеру окончательно абсурдистской, но, кажется, даже путая слова и выходя мимо света, мы почти нигде не сфальшивили - нас вызывали на бис четыре раза. Четыре. И ох, какие мы выходили.

Похудела на два кило за один сутки. Зато проснулась уже, конечно, без температуры. Стрессы тонизируют.




( картинки. rrrrumble )

Фотографировал Яша Печенин, и вот же он молодец.

Сегодня, 21.00, театр "Практика", мой самый важный спектакль.

Температура с утра была 38.7, так что программа минимум проста: попасть в свет и музыку, ни разу не упасть с каблуков, а лучше всего - достоять на них до поклонов.

Пожелайте нам удачи.

Смерть ничего не может поделать с любовью.
Разве что - лишить необходимости эту любовь прятать, перебарывать или отрицать.

Что такое уникальность человеческой жизни? Это уникальность лучей, которые вот так в отдельной точке преломились. Но от того, что исчезнет человек, сами лучи не исчезнут. Да, в каждом вселенная, с каждым она умирает, но не исчезает никуда. И если вот так (щелкает пальцами) вдруг погибли сорок тысяч человек – что можно с этим сделать? Личная вселенная исчезает, мир продолжается, и в России к отдельной жизни тоже никогда не относились с особенным придыханием. Вопрос не в том, чтобы эту отдельную жизнь сохранить. Вопрос в том, чтобы правильно ею распорядиться, потратить приличным образом. А личное бессмертие… Ну, представьте нас через две тысячи лет: ужасное зрелище, нет?

Я когда его слушаю, я вообще перестаю бояться чего бы то ни было.

***

– Кстати, после стольких разъездов – вы сегодня приехали, завтра улетаете, потом Тула, Воронеж, опять Москва, еще что-то – где вы дома?
– В узком смысле – в квартире, потому что там кот и книги. Разъезды только тем и неприятны, что соскучивается кот. А вообще… везде, потому что Земля не такая большая. Поездив, понимаешь это вполне ясно.

– И в гостинице?
– Я легко обживаю гостиницы.

– Хочу спросить о сложной вещи. Вот вы почти все время работаете…
– Я не отношусь к этому как к работе.

– Естественно, но так или иначе ваша жизнь не состоит из походов на работу, из выяснения отношений, из быта…
– Не состоит. Для меня и моих друзей в шестнадцать лет не было более ругательного, более оскорбительного слова, чем «быт».

– Но вам не шестнадцать.
– Кто сказал? Мой возраст не меняется, по крайней мере в плане стойкого отвращения ко всем перечисленным занятиям. Я общаюсь с людьми, с которыми играю, играть с ними доставляет мне счастье. А бытовые отношения… Ну, зачем это? Почему надо видеть смысл в том, что труднее и обременительнее всего?

Вот что мы вспоминали в процессе съемок. Лучше всего Киселеву удавались сценарист и девочка.

Мы вернулись домой.

Десять дней в городе, где вороньи стаи состоят почему-то сразу из тысяч птиц и имеют свойство заволакивать все небо минут на пять, пока перелетают с места на место, так, что оператор со стэдикамом (то есть прикованный к камере специальным корсетом, чтобы сообщать кадру движение, присущее человеческому зрению) съезжает с наших лиц, задирает объектив и снимает кино совсем уж в стиле "Дозоров".

Я водила BMW X-5 - да-да, я, водила и икс-пятую, у меня по сценарию крутая машина (Володя, владелец икс-пятой, сидел на заднем сидении, приводил рычаг в нужное положение и с самой спокойной из интонаций командовал "теперь медленно отпускаем тормоз. ме. длен.но") - в багажнике которой впоследствии лежал вполне себе не бутафорский автомат калашникова (тоже по сценарию; причем на экземпляре сценария непосредственно, чтобы листы не разлетались); мы могли начать съемки в одиннадцать и закончить в пять утра, снять за это время ровно две или две с половиной минуты фильма (то есть материала, который гарантированно войдет в окончательный монтаж) - и были счастливы этому обстоятельству; Саня дрался перед моими фарами, сплевывал томатным соком, получал перо в бочину, падал у машины, и я дёргалась каждый раз, когда это происходило, и костяшки пальцев белели на руле даже на третьем, четвертом и пятом дублях - ты знаешь, что он встанет сейчас и рассмеется, ему холодно, на улице минус, он дерется в одной майке, он залезет в машину и ты будешь дуть ему на руки - но он падает под твои фары, подтягивает коленки к подбородку от боли, как засыпающий ребенок, и лежит без движения секунд десять, Сережа щелчком складывает нож и быстрым шагом уходит из кадра, Володя снимает, Оля почему-то тянет со своим "стоп! снято", и в тебе паника, паника.

Самые скромные юноши играли самых отчаянных гопников с этим их характерным мерзким хохотком; абсолютно киромуратовский персонаж с ушами и рассеянной улыбкой маньяка встал в кадр, когда нам понадобился продавец для сцены в магазине; женщина-мент, пришедшая сыграть женщину-мента, носила чудесные блондинистые косы, заплетенные вокруг головы, и туфли с опушкой на серебряной шпильке (Саня лежит умирающий и это вот неземное существо приходит спросить его, словно ангел небесный: "Заявление будешь писать?"); чудеса толпились и отпихивали друг друга локтями, пытаясь попасть к нам в фильм, как маленькие тщеславные девочки; сколько раз нам неправдоподобно везло за эти съемки, даже не рассказать - Оля называет это "магия кино".

Я первый раз в жизни курила "Беломор", он драл горло и заставлял слезиться глаза; трудно непосвященному объяснить восторг, с которым наблюдаешь на мониторе над камерой крупный план Сани, сидящего с закрытыми глазами, в профиль, с этими порнографическими своими губами, и медленно, в рапиде, в неземном таком, космическом свете, который Володя сорок минут до этого по всей комнате устанавливал, втягивающего паровоз, который ты выдыхаешь в одном сантиметре от его лица; беломорина гаснет, зараза, за секунду, дым удержать невозможно, закашляешься, мы снимали эту сцену семь раз, и вот получилось, и получилось настолько, что оставшиеся дни Саня здоровается так: "Максим Камерер, планета Земля".

Где-то между двумя съемочными сменами я успела даже дать пресс-конференцию и посидеть в кабинете у мэра города. Мэр города имеет свойство шутить, не улыбаясь. Спросил меня, в частности, не нужны ли нам депутаты гордумы в качестве бесплатной массовки и можно ли в нашей кинокартине отразить как-то приближающийся 1150-летний юбилей города Смоленска (Оля хотела подверстать фразу про юбилей к сцене с автоматом - "с днем города, пацаны!")

Полтора часа назад я поставила сумку в прихожей, и все еще не могу поверить, что все закончилось. Там все очень понятно - улица Николаева, улица Дзержинского, улица Нормандия-Неман, улица Кирилла и Мефодия, Киселёвка, гостиница "Россия", "Шоколад" и "Ya-кафе"; до всего ехать примерно семьдесят-девяносто рублей. Днем прыгать в бушлате, дуть на кулаки и в воротники друг другу, чтобы согреться, пока Володя переустанавливает объектив, вечером пить чай на кухне у Кати С., с наполеоном и шоколадками, жмуриться и смотреть, как Саня показывает носорога, в которого выстрелили ампулой с транквилизаторами; гориллу с откляченной задницей; Жихарку из мультика про Жихарку или какое-нибудь кино, где он одновременно главный герой с грозным лицом, конь главного героя с мордой в пене, меч, летящий в рапиде со всеми переворотами в воздухе и вибрирующий, когда втыкается в дерево, и саундтрек. Здесь еще неясно, стоило ли возвращаться.

Оля говорила, что кино - это скучно. Оля! Сделай, пожалуйста, так, чтобы нам было вот так же скучно еще раз десять минимум.

Саня привел меня сегодня в "колдырочную" "У кедра" и обезоружил одним-единственным вопросом.

- Как-то мы все никак не поговорим с тобой толком. Точнее, я говорю, а ты улыбаешься большей частью. Расскажи мне про себя немножко, я ж ничего про тебя знаю. Чем ты занимаешься? Где училась?

Я секунду в замешательстве, а потом меня начинает распирать от противоречивых чувств - хочется одновременно расплакаться, расхохотаться и Саню расцеловать.

***

- Ты если решишь, что между нами ничего не может быть, - Саня и при выключенной камере не выходит из роли, - ты скажи там своим подругам в Москве, мол, есть в Смоленске малой один - ммм! На "Ниве" ездит!

- Саня, когда кино выйдет, за тобой целый десант отправят, будь уверен.

- Я все-таки хотел бы, чтобы именно ты меня забрала.

- Саня, ты меня прости, но у меня таких по четыре штуки в каждом городе-миллионнике.

Женя, помощник оператора, снимает с удочки-микрофона руку и протягивает мне: Красиво. Дай краба.

Ну, собственно, вот он. В специальном гоп-костюме.

Разве не безмерно клёв
Александр Киселёв?

Десять утра; в кафе "Маска" за кинотеатром "Октябрь" Володя и Женя ставят свет, накручивают железо на железо; официантка Наташа, которая и в фильме играет, что характерно, официантку Наташу, сибирская красавица, одетая для съемки во все лучшее, укладывает волосы у зеркальной стойки с алкоголем; на улице Саня, в черный пидорке и штанах "Рита", учит меня драться - хук, джеб, апперкот, двойной удар в сердце и солнечное сплетение, способный убить; Саня бывший боксер - в минуту особого доверия он берет мою ладонь и кладет на собственной стальной трицепс; умеет сочно, с хрустцой описывать драки - "я смотрю - а у того уже сопли кровавые; он датенький, голова у него мягкая, ее швыряет от ударов в разные стороны"; "он говорит тебе - "ты чё, тёла?", а ты ему рраз - плечугой в пузень, он складывается, а ты ему по башке локотухой - ннна!"; от Сани искры, он ретранслирует одновременно семь внутренних радиостанций, поэтому поет то заставку к детской передаче "Зов джунглей" ("Если ты смелый, ловкий и умелый - джунгли тебя зовут!"), то Григория Лепса, то группу "Браво", то саундтрек к "Реквиему по мечте", где я подтягиваю партию скрипок; Саня цитирует "Форт Байяр" ("Паспарту, сколько у нас ключей?"), Самуила Маршака, "Мимино", "День радио" и смоленскую команду КВН; большую часть цитат вообще невозможно распознать (- Олегыч, ты чё, ослеп? У меня ноги по колено в гудроне. - Значит, я так понимаю, Игорич, чирик на фуфырик ты не дашь. Гори в аду). Саня еще каким-то образом умудрился выучиться когда-то на инженера-оптика, поэтому знает, например, что в лампочках содержится газ аргон, а не что-нибудь там; при этом Сане двадцать пять, губы у него конвертиком, родинка у подбородка, и лучше всего ему удается выражение, которое Оля кратко характеризует как "лошпет".





За семь часов съемки; за шесть дублей общего, девять среднего и одиннадцать - крупного плана я выучила санино лицо до мельчайших подробностей; специфика работы заключается в том, что у тебя физически не получается смотреть ни на кого, кроме партнера; а мы с Сашей играем большей частью красноречивые обмены взглядами и многозначительные паузы. Поэтому язвить друг другу приходится безостановочно; иначе начинаешь тупеть, плыть и заговариваться.

Саша, потрясенный новостью о беременности: Ну ничего. Я твоего пацана в сокс играть научу.

Оля, из-за камеры: Стоп. Саш, не жуй слова. Говори четче. "Сокс" жестче - как "секс".

Саша: Ну ничего. Я твоего пацана в секс играть научу.

- Ты-то уж научишь.

Знаете, что такое "объем дубля"? Это оставить секунд пять после реплики, прежде чем сказать "стоп. снято", услышать отзвук фразы; чтобы легче было монтировать потом.

Разбили тарелочку с нашими именами о штатив перед началом первой съемки. Трогательно разобрали осколочки; побилось почти ровно по фамилиям.

В середине дня выясняется, что у Сани тридцать восемь и два. Он отрабатывает еще три с половиной часа на чистом автопилоте и терафлю и отбывает домой склеивать ласты. Из дома он пишет, что у него сорок и что завтра он будет бодряком. Мересьев, чтоб его. В субботу у нас сцена поцелуя, и вся съемочная группа с нетерпением ожидает сорока дублей "киссинга", как они говорят, и моего зычного мата, разносящегося по-над рекою.

Мы встречаемся вечером в Ya-кафе на Николаева; Володя купил в "Канцтоварах" книгу учета и рисует в ней раскадровки цветными карандашами - меня с челкой, Саню, крупно руки, крупно деньги, панорамирование, схема расстановки света на площадке; поразительный парень, одно слово в час, Саня страшно завидует пиетету, с которым все относятся к Володе; после второго виски он смеется сам - "Я умею разговаривать сложноподчиненными предложениями. Это фурор, по-моему".

Мы идем через парк Блонье ночью - ни души, фонари и листьев по щиколотку - доходим до памятника Твардовскому и Тёркину (очень знаменитый - сидят вместе, один с баяном, другой с портфелем, меня все подмывало пошутить про памятник Набокову и Лолите, только в этой чудесной стране никогда не видят разницы между персонажами и людьми), и как-то вдруг возвращается ко мне трудное и драгоценное ощущение, что я в правильном месте и в правильное время; дорогая мама, мы делаем кино, Володя закончил раскадровку для второго съемочного дня, всего десять планов, мама, против сегодняшних восемнадцати; они говорят, мы с Саней созданы для камеры; что бы ни вышло из этого, мама, ты, кажется, можешь нами гордиться.

Нежное словцо "кибениматография" ("кибениматографисты", "кибениматографический"), которому Маша научила меня в Киеве, вспоминается мне теперь поминутно. Мы приехали в Смоленск - Вова, тишайший, трогательнейший, которого Оля просит затыкать уши перед каждой непристойной историей, который посреди нашего купейного разговора, пересыпанного злым матерком, свешивается с верхней полки и выдыхает мученически: "Забыл кольцо для макросъемок!" - привез на хрупком себе три тяжеленных сумки со съемочной техникой, штатив и распорки; я привезла смурную себя, которой не спится после длинного дня в номере гостиницы "Колесо", где только что отгуляла шумная свадьба; Оля привезла нас и план того, что будет тут происходить неделю.

У меня роскошный партнер, Саша, голубоглазый, лукавый, восемьдесят слов в минуту ("Не люблю Коэльо. Соплежуй". "А вот и Днепр - который чуден при тихой погоде и редкая птица долетит до середины которого". "Знаю, знаю я вас - сейчас сама неприступность, а через шестнадцать часов мне придет смс "не могу жить без тебя") - его сегодня стригли для съемок под мальчика с окраин, меня красили в оттенок "липовый мед" и ровняли челку, я играю столичную девицу, бесстрашие и душевная простота на грани кретинизма; мы шлялись сегодня целый день по Смоленску (яростный, беспримесный фактурный постсовок, дребезжащие трамваи, тоскующие по списанию почти как индийские, дома в два этажа, осеннее запустение и распад, листья в четыре слоя вдоль неровных ступеней к реке, их подошвами растолокли в месиво; то ли козья, то ли собачья нижняя челюсть, найденная по дороге к гостинице; вывески "Все для вашего имиджа", "Обойный колорит", "Куриный рай" и "Аэлита"; мемориалы со стихами "Товарищ, помни: здесь погребены/ Твоей отчизны верные сыны/ Что за нее не пожалели жизни"), изучали локации и пейзажи, покупали необходимое для процесса: мне - тушь, Саше - гопнические штаны с крупной надписью Puma (читается "Рита") и черные "педали", Володе - кальку вместо некоторого светового фильтра; съемки завтра начинаются в девять утра, и во мне поровну паники и иронии - Саша-то хотя бы актер. Саша смотрит на тебя потерянно - щелкни пальцами - и уже влюбленно. Саша в течение одной читки выдает пять разных реакций на одну и ту же реплику. Что умею я? Улыбаться? Бесить? Шутить невпопад?

Сбежать сюда из плотной, тошнотворной безнадеги, теснящей дома со всех сторон, на неделю с лишним, чтобы заниматься делом еще более абсурдным и прекрасным, чем все мои привычные - это лучший план спасения; связи нет, интернет есть и еще даже кормят; осень, тишина и цены вдвое человечней московских (женщина в такси, на вопрос "сколько с нас?" отвечающая - "восемьдесят пять"); как бы тут потеряться, чтоб и не искали потом.