И, наконец, пришло время представить участников.

( действующие лица и исполнители )

Приехал дядя, а дядя у меня басенный совершенно; он берет меня под локоток и спрашивает "ну что, есть у тебя там кадр какой?" иногда еще того, как поздоровается; у дяди стройная концепция мироздания, женщины "кошелки", мужики "козлы", "а тебя, Вера, и потискать не за что, арматура одна"; дядя добродушный, солнечный хохотун, сладкоежка, вдохновенный пиздобол-виртуоз; он строитель, всю жизнь прожил в Лыткарино, дача, грядки, сорок лет с лишним лет брака, двое детей, четверо внуков, пожилая сестра-одиночка и вот, совершенно отбившаяся от рук племянница.

Дядя сколько меня знает, столько силится постичь, в детстве, помню, очень переживал из-за стихов, "ты лучше пошла бы поиграла", "это ж всю душу вывернуть можно", но гордился, я была отличница, подавала большие надежды, книжку выпустила, рано поступила; теперь я медленно, но верно превращаюсь, видимо, в такого человека в семье, при чьем имени все грустно качают головами, прицокивают язычком; дядя горюет, что ему приходится врать, будто я продолжаю учиться, или что я защитилась, и совсем не понимает, как же я живу, если до сих пор не замужем, не хожу на работу и не сплю по ночам.

Дядя полагает, видимо, что при таком раскладе я пропадаю.

Но он не мама, жрать мозг никогда не стал бы, он как раз миротворец, дипломат, вечно разводит нас по комнатам и успокаивает, когда мы ссоримся; ему просто хочется понять.

Позвал сейчас в комнату, посадил, озадаченный, на край матраса и говорит:

- Я тут, Вера, на даче был с Машей, недели две что ли назад. И я что-то чаю зашел попить в дом, что ли, грядки там, дела, а Маша печку растапливает как раз, и вдруг слышу по радио: "Через две минуты, после рекламы, слушайте интервью с Верой Полозковой". Мать, говорю, с Веркой что ли нашей интервью? Да нет, тебе послышалось. Мало ли Полозковых твоих. Но я решил дождаться, и вдруг слышу правда - твой голос. Я-то твой голос знаю, ага. И она узнала - точно, Верка, говорит, она. Ты хорошо говорила, внятно, по делу, быстро. Минут десять-двенадцать. В конце сказала "спасибо, до свидания". Я внимательно слушал, до конца, ничего не понял. Ты говорила, знаешь, про - как это, брокеры? брогеры? - в общем, я подумал, приеду, спрошу у тебя, про что ты говорила.

- Блоггеры, дядьСереж.

- Вот! Это они кто?

Рассказала дяде Сереже про блоггеров, дядя покивал, "интернет этот ваш, чтоб он сгорел, мозги сушит, столько в нем людей пропадает".

Дело, однако, совсем в другом.

Оно в том, что мой далекий дядя, шестидесяти пяти лет отроду, с седым пухом на башке и женою Машей, сидит на даче в Орехове-Зуеве, в пасмурный весенний день и топит печку, как вдруг слышит по радио, как племянница его Полозкова Вера рассказывает народу про блоггинг, быстро, значит, внятно и по делу. Дядя Сережа и жена его Маша слушают передачу крайне внимательно, и дядя про себя отмечает, что надо бы потом при случае спросить, про что она была.

Та-ак я люблю эту безумную жизнь.

Все в ней по-хармсовски.

Живу очень по-дворянски, чувствую себя Бедной Настей. Скучаю, изучаю историю Российской империи в занимательном изложении, езжу к дядюшке в родовое гнездо и пью на веранде чай с чабрецом. - Где ты работаешь? - Работаю над собой. Отращиваю ногти, держу очи долу и спину прямо. С любезным другом gradient'ом общаюсь на манер:
- Я тут катаюсь на роликах в месте Вашей предположительной дислокации, сударыня. Жажду лицезреть Вас, прежде чем покину Отчизну во вторник.
- Сударь, не хочу Вас печалить, но я гощу у дяди, навещаю дедовские могилы. А куда изволите ехать на вакации?
- К турецким подданным, сударыня.
- Ах! Шарман!

Люблю Парфенова до сердечных спазмов; "Российскую империю" издадут когда-нибудь как The Holy Bible отечественной тележурналистики. Леонид Геннадиевич для меня - идеал репортера, которым я никогда не стану: с юношеской восторженностью в очах переться на раздолбанном велосипеде по радищевскому маршруту, пускать картинного крестьянна в кадр, забираться в какие-то катакомбы, отсматривать тонны кинопленок и книг в поисках аллюзий и баек, сидеть часами в снегу, чтобы отснять коротенький стенд-ап про то, как дрянно сидеть в снегу и сейчас, и тогда - чтобы потом вырезать восемьдесят процентов, а сердце обливается кровью, такие золотые кадры, Господи, как мы маялись, и все равно ничего не помещается - это все нечеловеческий героизм, мне с моей ленью только сидеть и ахать. Я же помню, я короткий сюжет про драматурга Макса Курочкина делала, так мне было жалко каких-то общих планов спектакля до слез - такие графичные, черт, билась, кромсала, вырезала вкусные реплики. А он - копается в таких алмазных россыпях, и умудряется быть таким немногословным, каждый кадр шлифует ювелирно, до филигранности - корифей, надо бы чувствовать собственное ничтожество все время - а ты хихикаешь гомерически, он же, полутораметровый отважный гений, лезет куда-то с реечками в рост Петра, чтобы показать, куда он не пролезал, только в кровать в Царском Селе не ложится, чтобы продемонстрировать, в какой позе спала императрица-матушка. Люблю его страстно. Преподавал бы на журфаке - бросила все, ушла бы на кафедру телевидения. Была бы ленивым бездарным репортером, но не жалела бы никогда - из серии "А я, внученька, жила при Парфенове!" - "Бабушка, столько не живут!"

У меня, кстати, были семейные "Намедни" - дядя и мама все выходные рассказывали мне о презервативах "Баковка" по три копейки, которых было не достать в семидестятые, о том, как они воровали горох после войны и о том, как однажды маму воткнул головой в сугроб ее старший брат Володя, которого они похоронили месяц назад. Она там торчала и болтала худющими ногами в валенках, а вся улица умирала от хохота. Дядя Сережа, любимый мамин брат, фактически заменивший мне отца, в юности был нецензурно, неописуемо красив - встреться он мне сорок лет назад, это была бы погибель моя. В его сыне, моем брате Илье, метр девяносто семь - когда мне было три года, мне приснилось, что я кричу ему снизу, а он меня не слышит, такой огромный - я пришла к маме и сказала, что вырасту как Илюша, иначе не будет мне счастья. Не дотянула четырнадцать сантиметров. Но зато он меня слышит теперь, кивает - а я люблю его за то, что это единственный мужчина в моей жизни, до которого нужно тянуться, чтобы поцеловать.

Ногти растут быстро, мучительно и слоятся. Никогда в жизни не растила, но нужно менять мир, и начинать как всегда с себя - дальше обычно никогда не хватает сил. Их хочется грызть так, что сводит скулы, приходится красить прозрачным лаком каждый день, и они ужасно смешно стучат по клавиатуре, как собачьи когти по паркету. Но зато можно угрожающе отбивать ритмы по стеклу на столе, и будет - ура! - отчетливо слышно. И еще, если почесать в затылке, слышно такой классический скреб - таким озвучивают мультики, если там кто-то задумывается. Ради этого стоит потерпеть, по-моему.

Осталось перестать материться и выучить французский. По батюшке я Комиссаржевская, в матушке же совершенно царская стать. Еще научиться танцевать менуэт и играть на фортепьяно еще что-нибудь, кроме мелодии из рекламы "Нескафе" и чижика-пыжика.
И писать при этом какие-нибудь ядерные чернушные романы, чтобы наслаждаться контрастом.

У меня все хорошо, кстати. Давно хотела сказать. :)