Инин на Бали и пишет оттуда чудесный жж, Шахов в Гоа и пишет оттуда жж, близкий к гениальному, еще в Гоа Аня с Черновой, которые тоже скоро напишут что-нибудь такое, что будет травить мне душу; внутренний голос, который каждые два часа встает во мне в черном плаще и полумаске под софит и произносит громовым голосом "Хули ты тут делаешь?!", начинает утомлять.

Я да, я делаю тут всяческие хули - сыграла за месяц два непростых и счастливых спектакля в "Практике" и "Театре.doc", два концерта с разными музыкантами (один импровизационный от начала и до конца), записала полторы аудиокниги, взяла пятый урок профессионального джазового вокала, сменила гардероб целиком, завершила тонну мелких изнурительных дел, тянувшихся с лета; удается заснуть, только если напиться или хорошенько пореветь часок перед сном, и все хорошо, если не думать о том, что ровно год назад в это самое время мы с Бузиным только из Индии прилетели, проводив в золотую дымку над морем наш последний сансет.

Вот такой.

Как однажды Костя Щ вез меня из Сиолима в Вагатор, а я снимала видео, намотав ремешок от фотоаппарата на руку, чтоб не выронить.




и дорога чуть выше дужки его очков,
и волос, что ветер свивает кольцами,
и плеча
моя индия открывается без ключа

Костя оброс и как-то попрозрачнел; ты помнишь, говорю, как ты вез меня в Арамболь, где-то на восьмидесяти, скучал, поглядывал по сторонам; снял левую руку с руля, положил на колено, подумал, снял правую и едешь, не дуешь в ус.

- Константин, - говорю я, холодея, - не хочу показаться навязчивой, но я не вижу ваших рук на руле, и меня гложет подозрение, что мы разъебемся сейчас к чертям собачьим.

- Вера, - говоришь ты раздельно, вполоборота, поддевая пальцем ветер, - ну вы можете хотя бы сейчас! Когда мотоцикл неуправляем! Воздержаться! от ваших! неуместных! комментариев!

( и еще )


Другу моему Константину Юрьевичу Щ исполняется сегодня тридцать лет; на вышеприведенных фотоизображениях представлены все до единой его футболки и даже любимая моя зеленая кофта с надписью на иврите по воротнику. Я, по-хорошему, должна сейчас ехать за его мотоциклом в Арамболь, поглядывать в зеркальце на фару скутера Оксы, хохотать, бибикать машинам на поворотах и предвкушать, как мы сейчас усядемся в Psybar или в какую кафешку на берегу, закажем винца и жареного кингфиша, будем все это поедать при свечах и приговаривать - Костя-Костя, ты самый лучший, чего уж там.

Мне вообще-то действительно много надо бы тебе рассказать, но по телефону получается только "что-то я соскучилась, Костян". Иногда я лезу в папку "Гоа" и слушаю, как ты переводишь меню в Goan Cafe и читаешь про нежную кокосовую воду.



Костян! У меня много друзей, и я не могу сказать, чтобы я тут скучала два месяца с нашей последней встречи; но ей-богу, нет никого, с кем было бы так дико, нестерпимо, немотивированно смешно; тебе я обязана едва ли не лучшими двумя неделями в минувшем году. Вот тебе кино, которое ты снимал про Геннадия Жуковского - встретишь его, скажи ему, что он теперь звезда, и я простила ему ту ночь, когда он чуть меня не прикончил: зашла в душевую, а крышка слива вертится, вставая иногда почти вертикально, как будто зомби пытается выбраться из-под пола; я-то, конечно, сразу решила "змея" и протряслась полночи, закрыв дверь в ванную на щеколду. Утром пришла, осторожно сдвинула крышку - а там сидит мокрый, полудохлый, охуевший Геннадий и уже даже не сучит лапками. Так вот скажи ему - кто старое помянет, тому глаз вон. Я скоро привезу ему его законный гонорар за кино.

(с) 4uzhaya

Катько, Калашник и Чужая вернулись из Гоа, и теперь Настасья, злодейка, выкладывает индийские фотографии, а на них Морджим, Сиолимский мост и тенты Дэймаркета.

Я их самих когда увидела, - темного меда, покусанных, расслабленных, в али-баба-штанах - у меня в груди начало свербить, а теперь фотографии, и мне совсем край, я села пересматривать свои, а оттуда такие люди смотрят.

Представь себе ужас прожившего месяц в Индии, мама,
и впервые узревшего снег в аэропорту.
У меня в чемодане песок, на плечах непальская куртка
и не утешительная ничуть карамель во рту.
Мы вернулись домой, мама, это отнюдь не часто случается
с заступившими за черту.

Очень тяжело шутить, мама, всюду русские, впору срочно переходить
на шепот или транслит.
Тут зима, запах неуюта, мрака, глухого бешенства –
надо всеми прямо-таки разлит.
Только у меня полный бак иронии и приятия,
ничего-то меня не трогает и не злит.

Земляков с Гоанщины узнаешь по печеным носам, соломенным волосам,
Барабанам, привешенным к поясам,
А я в али-баба-штанах за две сотни рупий,
еду презентовать свою книжку к восьми часам.
Мама, лучшей меня для такого случая
Бог не выдумал бы и сам.



27 ноября 2008 года, Москва

* тут нужно краткое пояснение. в последний день в гоа мы шли по арамбольскому пляжу и увидели, как люди крутят огонь - малайцы, французы, немцы, татуированные, высокие, низкие, полуголые и в шапках, - один факел был воткнут в песок, вокруг него сидели люди, и откуда-то - казалось, что с неба, - раздался звук примерно такой, как если бы Бог пальцем по планете постучал. звезды, факел, прибой, и голый человек в дредах стучит по чему-то, очень напоминающему летающую тарелку. сюрреализм. я его потом нашла в ютьюбе, он на своей летающей тарелке играл даже в концертном зале имени чайковского. тарелка называется hang, человек - davide swarup




Человек на пляже играет при свете факела,
и летающая тарелка между его колен
начинает дышать, звуча.
И дреды его танцуют в такт его пальцам, и все огню подставляют лица,
так его музыка горяча.
А еще перекресток, - машины, коровы, байки, - и рядом крест и алтарь,
и там, в алтаре, свеча.
И как Костя чудесно жмурится, хохоча.
И дорога до Арамболя чуть выше дужки его очков,
и волос, что ветер свивает кольцами, и плеча.
Моя Индия открывается без ключа.

Кто беднее не допускающих перемен,
состоящих из дат, мест жительства и имён?
Всякий раб медицинской, кредитной, визитной карты,
всякий пронумерован и заклеймён.
Всякий заживет, только если выплатит ипотеку,
а ты, - если ты умён, -
Уже понял, что кроме тех, что сейчас, у тебя не было и не будет
лучших времён.

Завтра в это время я буду стоять на сцене,
во многих тысячах километров отсюда,
где теперь медленная среда:
Спят собаки между шезлонгами в два ряда,
мертвого краба вылизывает вода,
А там будет мама, Рыжая,
Дзе, наверно, придет туда,
Я взойду и скажу им, как я боялась вернуться, да,
Обнаружить через неделю, как выцветают в тебе индийские сари, дети,
рассветы, шуточки, города,
как ни остается от них ни камушка, ни следа, -
Только ведь моя Индия из меня не денется никуда.

Моя Индия не закончится никогда.



26 ноября 2008 года, Морджим

*потерпите, осталось немного

"Слушай, оставайся, а твою книжку тебе издательство перешлёт".
(Сто двенадцать страниц, выходные данные, переплёт).
"Что тебе там делать? Тут океан и пальмы, там темнота и лёд".

В общем, мы действительно опоздали на самолёт.

Ехали в Панаджи - не столько я покидала Гоа,
сколько Гоа стал покидать меня.
Вот они, все мои последние рупии, указатели на английском и хинди
и вся фигня, -

Следующий рейс из Гоа в Москву будет только через три дня.

Это премиальные три заката здесь (пару лет московской зимы по курсу
стоит средний такой закат).
Это десять часов на скутере через тропики, с поворотами наугад.
Это срочный приказ о твоем помиловании,
когда ты вот-вот будешь расстрелян как ренегат.
Вот тебя отпустили, и ты только и повторяешь, что oh my god,
Весь в мурашках от ощущения, как ты ужасно жив,
как неслыханно ты богат.




24 ноября 2008 года, back to Morjim

это я полагала, что последний день в индии; я еще не знала, что не улечу

Чему учит нас Гоа, мой свет? Расстояние лучший врач.
Расставания больше встреч.
Драгоценно то, что хватило ума не присвоить, не сфотографировать,
не облечь
Ни в одну из условностей; молчанье точней, чем речь.
Того, чего не имеешь – не потерять.
Что имеешь – не уберечь.


Чему Гоа учит меня? Тому, что из всех мужчин только ветер и стоит слез.
Когда катишься пятьдесят километров в час, он уже принимает тебя всерьез.
Всякий мрак проницаем, любой поворот открытие,
смерть глядит дальним светом, и он белёс.
Твоя тень состоит из челки, стоящей дыбом, руля, сидения и колёс.

Гоа учит меня доверию – десять дней
Ездишь за спиной того, про которого точно знаешь – ему видней,
Так что скоро чуть ли не дом родной обретаешь в ней,
Даже набирая полные фары пыли
и полные шины выбоин,
зеркала – разбегающихся огней.

Да, в последнее утро, пожалуй, стоит проснуться в шесть,
Сесть в рассвет, попытаться собрать все вокруг и счесть,
попросить присяжных в себе учесть,
Что уж если Господь задумывал фрукты, линию горизонта
и экзотических сумасшедших такими, какие здесь, -
О, какую же это делает Ему честь.

Если завтра отъезд, у тебя невозможный рост.
Правой ногой попираешь ты Сиолимский,
а левой Кузнецкий мост.
Слышишь благовест, погружая лицо в прохладную мякоть звезд –
над Москвой не бывает звезд.
Пахнет пряным вест.
Пахнет жженым ост.
И становишься чист, разверст и предельно прост.
Сам себе и Приянка Чопра,
и Роберт Фрост.




23 ноября 2008 года, Гоа

Как ты там, мое слабое утешение, моя ржавая ссадина,
ломаная банка из-под тепла?
У меня в айподе сто пять твоих фотографий, так что я тебя сюда привезла.
Я на севере Гоа, Тим, тут такой же бог, как у нас, но куда чуднее его дела.

Если едешь на ста, и слезы закатываются в уши –
это называется «с ветерком».
В барах выдают кокосовую скорлупку, чтобы ты растолок гашиш
и смешал его с табаком.
Ящерица сбежавшей татуировкой гуляет под потолком –
Ты сидишь, а она идет над тобой пешком.

Голые лампочки, Тим, жестяные кружки, пыльные майки,
нехитрый гоанский быт.
Всей литературы – только следы на песке:
скажем, узкие от ступней,
и звездчатые от лап,
и круглые от копыт.
Кажется, что и сны тебя здесь не ищут, но стоит тебе уснуть,
как никто окажется не забыт.


Вот он ты, глумливая бровь дугой, вот сменивший тебя,
с одной и второй серьгой,
Вот он новый мой праздник, который всегда с другой –
Все идут за мной от Парижа до Вайланканни, где сразу над барной стойкой
мой дорогой –
Джизус Крайст,
как водится, Всемогущий
и Всеблагой.


15 ноября 2008 года, Гоа

Мы в Северном Гоа, мама, каждый пейзаж как заставка для телефона
или рекламный 3d плакат.
Дело к вечеру, где-то уже включается электрический треск цикад.
Кто-то едет вдоль кромки моря на старом велосипеде через закат.

Да хранит Господь мотоциклы сезонных, мама, – они наглы,
Объезжают на полной скорости все пригорочки и углы,
Набирая полные ноздри полынного дыма, мама,
полные руки ветра
и веки – мглы.

Пока мы сидим в баре на берегу, допиваем клубничный сок,
Игроки в крикет ждут, когда один совершит бросок,
крабы убегают наискосок.
Это самый мизинец Индии, самый невозможный ее кусок.
Мы проводим солнце и тут еще посидим часок –
Пока Костя докурит,
затушит джойнт
и закинет его в песок.


13 ноября 2008 года, Гоа

Чему учит нас город Джайпур, мой свет?
Месть индуса изобретательна и хитра.
У тебя неплохой отель, только в храме Шивы сразу за ним
служба начинается в пять утра.
И репертуар, в свою очередь, там таков, что хрустит и трескается кора
Головного мозга. Причем сегодня он значительно заунывнее, чем вчера.

Чему учит Джайпур меня? Я преодолела большой маршрут.
Что ни кадр, то как из журнала Geo, что ни индиец, то изумруд.
А сомненья, кишечные палочки и служители храма Шивы
меня пытались, но не берут.



12 ноября 2008 года, самолет Джайпур-Гоа

Вот тебя высаживают в открытку, тв-программу, детскую сказку –
и ты вполне
На двенадцатый день осваиваешь пространство и плохо помнишь,
что делал вне.
Мы тут видели тех, кто забыл вернуться, и это зрелище не по мне –
Драные скафандры, разбитые навигаторы –
вечные каникулы на Луне.

В первый день выходя на улицу в Дели ты знаешь твердо –
часы твои сочтены.
Грязно, перенаселено, зловонно и все гудит, словно ты в желудке у Сатаны.
А через неделю ты счастлив, сторговывая в Пушкаре
то-ли-юбку-то-ли-штаны
За две трети от их цены.

Так что можно, пожалуй, поздравить нас – за двенадцать дней
Мы способны обжиться в любой открытке – неважно, ёлочка ли на ней
Или восьмирукая дева Кали в сиянии драгоценных своих камней.



11 ноября 2008 года, Джайпур

Не буду скрывать, съемки этого сюжета едва не стоили нашей команде здоровья. Психического.

Смотреть нужно до конца, в конце Костя Щ говорит слово "помехи" с легкой отеческой укоризной.

Чему учит нас город Пушкар, мой свет? Звезды были придуманы для того,
чтоб от лагеря взять верблюда, поехать через пески,
лечь в телеге и налюбоваться всласть.
Тот, кто имеет повозку, байк или карту – имеет власть.
Мы добрались до лучшего города на земле,
а цивилизация, к счастью, не добралась.

Чему учит Пушкар меня? Я ничего уже не исправлю и не спасу.
На самом деле я живу здесь, в пустыне, и ношу золотое кольцо в носу.
Ем кюфту из железной миски, держа ее на весу.
И в повозке мужа по знаку «Ом»
пририсовано к каждому колесу.



10 ноября 2008 года, Пушкар-Джайпур

Мы в Пушкаре, мама, это штат Раджастан, если в двух словах.
Женщин с двумя головами нет, но есть женщины в шторах
с дровами на головах.
Мы ночуем в пустыне, мама, пахнет кострами, травами
и верблюдами, ущемляемыми в правах.

Люди будто сушеные мама – рука у взрослого человека
всегда толщиною с плеть.
На каждом товаре по сантиметровому слою пыли,
каждая спальня – сырая клеть,
Здесь никто ничего не сносит, не убирает, не ремонтирует –
всему просто дают истлеть.

Едут бешеные автобусы, дребезжат, и машины им вслед визжат,
и перебегают дорогу босые женщины в сари
– у любой ребенок к груди прижат,
И коровы тощие возлежат, никому не принадлежат,
И в углу кафе сидим мы, сытые эксплуататоры, попиваем свой оранжад.

Костя вывихнул руку, мама, вздыхает так, будто бы кончина его близка.
Мы в пустыне, мама, нет ничего, кроме звука пищалки,
запаха ночи, огня, песка,
Я смотрю на все это дело, мама, и тут, конечно,
древнерусская обязательная тоска.



8 ноября 2008 года, Пушкар

Чему учит нас Агра, мой свет? Мегаполис: каждый десятый спит на белье,
каждый пятый о нем слыхал.
Над портретом Шивы и Парвати лампа, чтоб глаз приезжего отдыхал.
Тадж Махал был построен, чтобы все расы мира
встречались перед воротами в Тадж Махал.

Чему Агра учит меня? Надо брать парату – парата везде вкусна.
Индия лежит под колесами, словно поверхность Марса,
и остается с тобой честна:
Ничего не забрать отсюда себе на память, как с того света
или из сна.


8 ноября 2008 года, перегон Агра-Пушкар

Так-то, мама, мы тут уже семь ночей.
Если дома ты неприкаянный, мама, то тут ты совсем ничей.
Воды Ганга приправлены воском, трупами и мочой и жирны, как масала-чай.
Шива ищет на дне серьгу, только эта толща непроницаема
ни для одного из его лучей.
И над всем этим я стою белокожей стриженной каланчой,
с сумкой «Премия Кандинского» вдоль плеча.
Ужин на троих стоит пять бачей, все нас принимают за богачей,
И никто, слава богу, не понимает наших речей,
И поэтому мы так громко все комментируем, хохоча.

Каждый бог тут всевидящ, мама, и ничего, если ты неимущ и тощ.
Варишь себе неизвестный науке овощ, добавляешь к нему
какой-нибудь хитрый хвощ
И бываешь счастлив; неважно, что на тебе за вещь,
Важно, мама, какую ты в себе
заключаешь при этом мощь.

В общем, мы тут неделю, мама, и пятый город подряд
Происходит полный Джонатан Свифт плюс омар-хайямовский рубаят.
Нужен только крутой фотоаппарат, что способен долго держать заряд,
И друзья, которые быстро все понимают. Ничего при этом не говорят.

Так что, мама, кризис коммуникации, творческое бессилие,
отторгающая среда –
Это все, бесспорно, большие проблемы, да,
Но у них тут в почете белая кожа, монетка в рупию и вода,
В городах есть мужчины в брюках – если это серьезные города,
Так что мы были правы, когда добрались сюда.
О, как мы были правы,
когда добрались сюда.



7 ноября 2008 года, Агра

Чему учит нас Орча, мой свет? Махараджи умели строить себе дворцы.
Имели шесть жен, сто наложниц и вообще были молодцы.
Нет ничего забавней звонка домой из такой глуши,
изумленной маминой хрипотцы.

Чему Орча учит меня? Тому, что через неделю мой праведный гнев зачах.
Дети, без страха берущие тебя за руку, женщины с тазами на головах
и корзинами на плечах.
Ласси из папайи за двадцать рупий в деревне вечером при свечах.
Боги с голубыми телами, с большой иронией в безмятежных своих очах.
Все, что нужно белому человеку – забыть о всех его киевлянах
и москвичах.



7 ноября 2008 года, дорога Орча-Гвалиор

Чему учит нас Каджурао, мой свет? Тому, что love is just passing by.
И вы едете в одном поезде – ты до Сатны, а он в Мумбай.
Он во сне улыбается, ты любуйся и погибай.

Чему Каджурао учит меня?
Тому, что в сравнении с местными божествами я молода.
Тому, что на голой любви могут быть построены целые города.
Самый легкий способ ее найти – это выйти из дому
и отправиться
в никуда.


6 ноября 2008 года, Каджурао-Орча.

Чему учит нас Варанаси, мой свет? Тому лишь, что жизнь есть сон.
Тому, что всю мощность средства передвижения
заключает в себе клаксон.
Тому, что храмовая мартышка входит в разряд
влиятельнейших персон.

Чему Варанаси учит меня? Тому, что окажешься на вершине, дойдя до дна.
Тому, что у нас начались последние,
а у них еще ветхозаветные времена.
Нелегко придется Тому, Кто родится здесь,
чтоб за все заплатить сполна.



4 ноября 2008 года, Варанаси