Двенадцатый раз в Киеве за два года; если считать в раундах, то этот был последним, и я на третьей минуте полетела под канаты, выдувая кровавые сопли; это Киселев умеет роскошно показывать: вот он сидит, мокрый, в полотенце, мотает башкой, тренер мажет ему брови охлаждающей мазью, дает ему воды; он вправляет капу указательным пальцем под нёбо, выходит на ринг, пытается устоять под градом ударов с минуту, потом как-то неловко поднимает локти, резко получает в селезёнку, теряется, через пару ударов получает в селезёнку снова, и тут же в нос, падает на мат, в рапиде, рассыпая брызги, башка его трижды ударяется в пружинящее покрытие, как мяч, судья считает до десяти, идет к противнику и задирает ему руку; стадион ревёт.

Это, собственно, единственное место, где я слаб, уязвим и жив; я езжу туда глотнуть холодного наэлектризованного воздуха, пообедать в "Антресоли" на бульваре Шевченко с тремя своими рыжими подругами, поглазеть на биллборды с разнообразными кандидатами в президенты ( "Тилькы Лытвыну можна довирыты краину!", "Йду на вiйну з корупцiєю. Арсений") и на стены, исписанные "Не вiримо!", поговорить с таксистами о том, что "в аэропортах не успевают подкатывать трапы к бортам - все куда-то торопятся, не понимая, что они уже там"; посмотреть в невыносимые эти глаза, или в ладони, потому что в глаза не можешь, ревёшь, ревёшь три дня, сначала негодовала, что забыла целый тубус косметики, теперь даже рада, а то ходила бы, как крошка-енот после грозы; пройтись по стылой Оболонской набережной туда и обратно, или там, где Стрiлецька, Проризна или Велика Житомирська, посидеть в Шаленой Маме ровно за тем же столом, где вы позапрошлой зимой попробовали первый раз поговорить без колкостей и даже, кажется, посидеть в обнимку; обойти все места, где был так счастлив летом, и так потерян теперь; сходить на премьеру самого пиздоватого фильма Киры Муратовой (пиздоватый - киевское словцо, еще "морозиться" - игнорировать, прятаться) - того самого фильма, что вы счастливейшим образом проспали в Одессе полгода назад, ты заехала переодеться и упала, а он не стал тебя будить, и Тата писала с сеанса: "Я хочу порезать экран" - пойти туда, чтобы девочки показали общественности свежесшитые платья, и Маша вынимала потом из лифчика поролоновой снег, которого насыпали ей в бокал, сапоги и волосы; чтобы Кудиненко приехала в трех разных - неизменно зеленых - платьях, чтобы приходила, обернувшись одеялом, жалеть тебя, плачущую, в ночи, гладить тебя по спине и повторять "ну всё, всё", чтобы Тата позвонила передать от мамы, что любовь - это как колок на гитаре, заставляет быть натянутым так туго, чтобы звучать и - быть готовым лопнуть каждую минуту; Кисляков роняет веско, что "мудак" в переводе с санскрита означает "человек, уверенно идущий неправильным путём", Тата добавляет, что с иврита "мудак" переводится как "беспокойный"; "станцiя Хрещатик, перехiд на станцiю "Майдан Незалежностi"; все труднее придумывать официальный повод, все призрачнее конечная цель, но, строго говоря, да - увидеть, как бы ты жил, если бы смог дать взятку админу в небесной канцелярии, и все вышло бы, как ты просил; этот город, этот человек, я старался весь год, мне страшно нравится вся эта топонимика - "вулиця Ванды Василевськой", "проспект Визволителів" ("вызволытэлив" - освободителей), площа Перемоги ("пэрэмогы" - победы), я знаю всех участников "Фабрики зiрок - 3" по именам, оставь меня здесь, я устал надеяться и страшно боюсь потерять надежду, -

В пятницу вечером позвонила Полина и сказала, что в понедельник есть возможность улететь на Кубу до 16. Что решать надо быстро, и возвращаться домой. Я погоревал полчаса - Буса звал в театр в воскресенье - написал смс в Пермь, встретился, чтобы отдать книгу, сфотографировать спину, попросить прощения - сел в поезд, проехал любимое место над Днепром, где летом ложились самые розовые, самые горькие отъездные закаты, и наутро был уже в Москве.

Самолёт завтра утром. Сантьяго-де-Куба, Гавана, Варадеро. Я стараюсь чаще напевать "Гуантанамеру", чтобы обрадоваться, но пока внутри ничего не отдается. Тебя сложили под канаты, раунд окончен нокаутом, и ты жалок, - но выяснилось, что выиграл по очкам. Что тебе делать? Улыбайся разбитой рожей, чемпион. "И тогда мы покажем им всем, Фидель".

мало ли кто приезжает к тебе в ночи, стаскивает через голову кожуру,
доверяет тебе костяные зёрнышки, сок и мякоть
мало ли кто прогрызает камни и кирпичи, ходит под броней сквозь стужу или жару,
чтоб с тобой подыхать от неловкости, выть и плакать
мало ли кто лежит у тебя на локте, у подлеца,
и не может вымолвить ничего, и разводит слякоть
посреди постели, по обе стороны от лица

мало ли кто глядит на тебя, как будто кругом стрельба,
и считает секунды, и запоминает в оба:
ямку в углу улыбки, морщинку в начале лба,
татуировку, неброскую, словно проба
мало ли кто прошит тобою насквозь,
в ком ты ось,
холодное острие
мало ли кто пропорот любовью весь,
чтобы не жилось, -
через лёгкое, горло, нёбо,
и два года не знает, как сняться теперь с неё

мало ли кто умеет метать и рвать, складывать в обоймы слова,
да играть какие-то там спектакли
но когда приходит, ложится в твою кровать, то становится жив едва,
и тебя подмывает сбежать, не так ли
дождь шумит, словно закипающий чайник, поднимаясь с пятого этажа на шестой этаж
посиди с бессонным мало ли кем, когда силы его иссякли
ему будет что вспомнить, когда ты его предашь



14 октября 2009 года, поезд Киев-Москва

Дождливо здесь. Поеду в Киев. Мика сказал, там тепло, и он ходит в пиджачке. Если он еще и в своих фирменных очках без диоптрий системы "смотри, я так гораздо умнее", то оставаться здесь решительно не имеет больше смысла.

Вот вам на прощание два красивых человека и одна песенка.

никого в списке, мама
одни пропуски
никакой речи, мама
кроме горечи
из-под ботинок зияют пропасти
из-под ладоней уходят поручни

вот как шелестит моя тишина, как гюрза, вползая
вырастает, инеем намерзая
нервная и чуткая, как борзая
многоглазая
вся от дыма сизая, будто газовая
это только казалось, что всё звучит из тебя, ни к чему тебя не обязывая
а теперь твоя музыка – это язва,
что грызёт твое горло розовое,
ты стоишь, только рот беспомощно разевая
тишина сгущается грозовая

никакой речи, мама, кроме горечи
чья это ночь навстречу,
город чей
что ж тебе нигде не поётся,
только ропщется
только тишина над тобой смеется,
как дрессировщица

музыка свивалась над головой у тебя как смерч, она
была вечная
и звучала с утра до вечера
к людям льнула, доверчивая
вся просвечивала
радуги над городом поднимала
круги вычерчивала
никакого толка в ней
кроме силы тока в ней
только в ней
ты глядел счастливей,
дышал ровней
не оставила ни намёка, ни звука, ни знака
сдёрнули с языка
погасили свет в тебе
кончилась
музыка

ни одной ноты, мама
ну, чего ещё
никакой речи, мама
кроме горечи
тишина подъезжает, сигналит воюще
вяжет ручки да и пускает с горочки

«ладно, - говоришь ты себе, - кошелёк, чемодан, вокзал
я и не такое видал, я из худшего вылезал
бог меня наказал
меня предал мой полный зал
но я все доказал
я все уже доказал»

знаю, знаю, дружище, куда ты катишься
повседневность резко теряет в качестве
жизнь была подруга, стала заказчица
все истории всемогущества так заканчиваются
по стаканчику
и сквозь столики пробираться к роялю, идти-раскачиваться
делать нечего,
обесточенный
варишь хрючево
ищешь торчево
ставишь подписи неразборчиво
деньги скомканы, кровь испорчена
даже барменша морду скорчила

«как же ты меня бросила, музыка дорогая
шарю по карманам, как идиот, и ящики выдвигаю
все пытаюсь напеть тебя, мыщцу каждую напрягая,
но выходит другая
жуткая и другая

знала бы ты, музыка, как в ночи тишина сидит по углам
и глядит, проклятая,
не мигая»




Ночь 20-21 августа 2009 года, Киев

выступление в "Купидоне" глазами mar_ch

Миша Коротеев
взял у меня
интервью

снял его
смонтировал
и выложил в сеть

такие простые слова, а сколько интриги, а, Рыжая?

там вообще непонятно, где я о чем говорю, и мика не потрудился объяснить это зрителю; но он говорит, что это и есть саспенс

могу сказать, что просмотре на тринадцатом в ролике проступает совершенно нерушимая логика

просто потому что человек не может не наделить глубоким смыслом то, что смотрит тринадцатый раз

кто я такая, чтобы критиковать будущее украинского кинопроизводства
ну, правда же

Вера, веро4ка.. from lime off on Vimeo.

Что бы написать здесь такого, чтобы потом не пожалеть об написанном; легко, с ехидцей и без палева?

В Киеве солнце, наконец, плюс двадцать три, я хожу в белых штанах, слушаю Анаис Митчелл, фотографирую солнечные пятна на тротуарах, старух с ландышами и рекламу типа "навчись заробляти бiльше"; любимым моим украинским словом на протяжении долгого времени было "позашляховик" (внедорожник), теперь - винищувач (истребитель), а особенно - янгол-винищувач (ангел-истребитель); Грекова потребовала без акцента произнести "палке кохання до нестями у карколомних позах", и с третьего раза у меня получилось-таки; высшим пилотажем будет травить анекдоты про москалей со всеми правильными ударениями - три я уже выучила, этот, этот и про "яко прикре самогубство". Таксисты рассказывают мне о том, какие прекрасные у меня глаза и как замечательно смотрятся девушки с формами, когда пристегиваются или носят сумки через плечо, как моя; украинская симка спрашивает "надiслати повiдомлення?" и пишет "немає чого вiдобразити" в пустой смс, Грекова в ответ на некоторую историю говорит назидательно: "Вообще не люблю, когда люди занимаются друг с другом духовным фистингом с претензией на кукольный театр", напротив меня в интернет-кафе висит большая фотография Тадж Махала на рассвете - а я-таки видела Тадж Махал на рассвете, и почему-то этот простой факт наполняет меня гордостью; сестра, с которой мы встретились впервые в жизни, подарила мне красивую серебряную штуку на шею, и я ее теперь ношу; когда я говорю Мике, что "гадкий обманщик" будет по-украински "бридкий ошуканець", он спрашивает "с кем ты опять меня обсуждала?"; тут неплохо, ей-богу, пластиковые жетончики в метро, драники с красной рыбой, цветущие, как в пене, каштаны; можно было бы и переехать сюда, но тогда я перестану быть капитаном дальнего плавания, который раз в четыре месяца навещает в дальнем порту одну девушку - может, она его любит, может, дразнится, но они сидят в баре на берегу, пьют ром, он то неосознанно подсаживается ближе, то отстраняется, чтобы не дышать на нее табачищем, у нее румянец, у нее лямка едет и падает с загорелого плеча, и тут он на секунду прикрывает глаза и думает - я умру сейчас, какая же ты красавица.

(с) sea_me

Безумный был Киев - за три дня два концерта, десять встреч, две пограничных службы и две таможни; в "Фондю" было страшно, на квартирнике смешно; моя Оля, так трогательно обо всем позаботившаяся, мои сумские радостные черти мокрой пустынной киевской ночью, и Никита, опоздавший на поезд домой; мои "додаткови знижки", "млiнци-товстунци" и "позашляховики"; моя Тата с байками, моя Лена с влюбленными светодиодами вместо глаз, мой любимый брат с его не менее любимой женой, мой Буса, моя Наташа и мой Рома, читающий стишок у меня на коленях, а я так ржу, что он сваливается, мои Полина с Аленой, обсуждающие вопрос пограничника "у всех одинаковые фамилии?" и ищущие между нами троими какое-нибудь еще фамильное сходство, кроме ненормальности; через шесть часов у меня поезд в Питер на концерт Земфиры в "Петербургском", это, наверное, тоже будет смешно.

Покой мне уже даже не снится, нет.

Мне такое снится вместо покоя, что я и писать об этом боюсь.

В Киеве гололед и дождь, все автомобили и тротуары покрыты коркой, дворники в машине брата не успевают протирать лобовое.

И все равно, это как близкий друг, которого рад видеть любым и особенно любишь похмельным, сонным или простуженным - потому что он тогда самый достоверный; то, что он тебя таким не стесняется, свидетельствует о доверии.

Полина взяла с собой Алену, и это лучшее, что мы только могли взять с собой, потому что этот человек весь воплощает радость жизни, я на нее смотреть спокойно не могу, у нее все лицо смеется даже когда она спит.

Проводник: Чай вот.

- Мы вам еще за тот должны, да?

- Отдадим чем хотите - хоть гривнами, хоть рублями.

Проводник: Чем я хочу мы не успеем, вы подъезжаете уже.

Я волнуюсь по поводу сегодняшнего и одновременно знаю, что все должно быть хорошо; брат пожарил мне яичницу и налил бокал красного за встречу, из чего я делаю вывод, что мне тут, в общем, рады.

Ну и что хорошего? Никакого не вышло дзенского Киева с лучшими подругами, бухлом, музыкой, солнцем и пустотой в голове; в Киеве холодно как в Заполярье, а я влюблена совершенно кромешно, в той истерической фазе, когда одна мысль о человеке сметает тебя с кровати по утрам, как ключ в замке зажигания, и физически ощущаешь, как худеешь, пока ждешь ответного смс; у меня трещина в губе, я пью самбуку четвертые сутки кряду, я купила себе ковбойские сапоги и изумрудную кофту с декольте, я не могу есть, соображать и находиться в состоянии покоя.

Очень надеюсь, что это некое подобие египетского синдрома, и меня отпустит уже в поезде обратно; проблема разве что в том, что он-таки хорошо говорит по-русски и даже пишет на нем без ошибок, а значит посчитать его просто бессмысленным и прекрасным местным экзотическим цветочком, от которого глаз невозможно оторвать, не получится; мне самой от себя смешно, я абсолютное сверкающее йо-йо, запускающееся одной какой-нибудь ехидной смской на мове; девочки испытывают ко мне сложную смесь сочувствия и брезгливости, и я их в целом понимаю.

На самом деле все хорошо, мы транжирим деньги, травим байки, дышим самбуковыми парами; приползаешь под утро домой, а в твоей постели спят в обнимку твои теплые девочки, они с недовольным урчанием расползаются, чтобы освободить тебе место; мы таскаем друг у друга косметику, маечки и глумливые цитатки; мы завтракаем яичницей, тостами и горячим шоколадом, и это часа в два где-то дня, пока разлепим веки, выудим каких-нибудь штанов себе из чемодана и выкатимся на улицу, жмурясь; у меня теперь каблуки, я теперь цокаю, как эскадрон гусар летучих, от меня флуоресцентные сопли в воздухе остаются, как от фонарей, если фотографировать их из машины.

Мой Новый год меня настиг на станции метро Лiвобережна, где-то под надписью "Тримайтеся лiворуч", впереди шли Миша и Таня, мы ехали слушать Бумбокс в большой пустой выставочный центр, холодно, темно, ветрище, звонит Грекова из Крыма, ржет, тычет трубкой в телевизор, чтобы я послушала свои кремлевские куранты, ох уж эти москали, все у них не по-людски; это нервные, счастливые, абсолютно бездарные каникулы, никакого тебе посидеть в позе лотоса да подумать, что было, что будет и чем сердце успокоится. Я сошла с поезда, извинилась, что мы опоздали, назвали неправильное время прибытия, спустилась по эскалатору, рванулась к банкомату, еще раз обняла, извинилась, меня спросили, почему я покраснела, это подло, акцентировать внимание на том, что ты краснеешь, захотелось стукнуть, увернулся, ямочки, ну и все, как-то стало понятно, что я, собственно, пропала.

Меня ждет вагон работы по приезде, и мне уже, да, хочется домой, а то я таки оставлю тут все деньги и душевные силы; через два часа мне читать квартирничек, меня с утра потряхивает на этот счет, а девки только и скраивают назидательные мины, мол, зачем соглашалась, если так боишься? Я их люблю, они красивые и смешные, Катя резонер, Настя веселая молодая Татьяна Доронина с беспорядком на голове, у нас роскошная квартира с запотевающими к утру стеклами, и на них длинные дорожки от капель, и сквозь них солнце; за мной пришла Грекова, у меня ей мешок подарков, я побежала, пока.