Сегодня во МХАТе им. Горького поет Нино Катамадзе.

Тут ее концерт в прямом эфире у Миши Козырева на "Серебряном дожде".

Дети-мутанты и шапка-уебанка.



В Топоре метр девяносто и крепко за сто, во мне метр восемьдесят четыре и крепко за семьдесят; когда мы дурачимся в метро, пассажиры заметно бледнеют. Молодые огры. Чур, я твоя Фиона, чувак.

Заблудились, гуляли вдоль набережных, поймали водилу в старой как мир жестянке, пели в ней песни, ругались, пили сливочные коктейли, становились огнедышащими после острых куриных крыльев, перемывали друг другу кости.

- То есть, исключая пару досадных мелочей, ты счастлив, чувак?

- В общем да. Только папа - папа, он... Он говорит, что ожидал от меня более сознательного подхода к жизни.

- Как язык-то поворачивается.

- Не говори.

***

В "Апельсине" была сегодня прорва народу, всем было жарко, все сделались лоснящиеся, липкие, клейкие; Нино скакала по сцене в еще более инопланетянском платье, чем всегда, и - ну что говорить - была минометом.

Воевала с осветителем - тот все время слепил глаза или шпарил ненавистным желтым, Нино хотелось покоя и прохлады, Once on the Street, как всегда, пела в полной темноте.

Ею, конечно, Москва уже всерьез одержима: что радостно, потому что востребованность, и тревожно, потому что сложное, любовное hand-made в таких условиях сильно рискует обратиться конвейерным производством; еще я боюсь, что когда-нибудь перестану ее понимать, потому что она увлеклась фри-джазом и этими ужасными микрофонами, раскладывающими голос на спектр.

Зато она смеется с акцентом, оглядывает зал, прикладывая ладошку козырьком ко лбу и говорит:

- Ой, с вами так хорошо. Жарко, но хорошо.

- и зал ревет, как большой торжествующий зверь.

***

Почему-то в глазах стоит: красивый человек, длинное, умное лицо, короткий ежик, взрослая такая, мужская ирония в жестах - снимает куртку и вешает на стул, а во внутреннем кармане сложенные вчетверо нотные листы, исписанные от руки.

Ночью шли мимо машины девушки, у которой были в гостях - написал несколько первых тактов Summertime, аккуратно оторвал этот кусочек от листа и положил под левый дворник.

И тут как-то рраз - и включилось взаправдашнее лето, вошло в паз с тугим металлическим щелчком.

Она мне тут на Новый год, в Одессу, прислала смску: Snovim Godom radnulichka. Unas 2 ianvara den sudbi ), pust sudba tebe tolko baluet. Ia Tebia Lubluuuuuuuuuuuuu.
Я шла по Дерибасовской и думала, что там и помру от нежности.


Ровно месяц назад у Нино Катамадзе был концерт в кз "Мир", о котором я вам подробно всхлипывала; на концерте том нельзя было снимать, и камера у меня все равно снимает 15 кадров в минуту, с Ютьюбом адский рассинхрон; но то, что я кладу, оно чтобы слушать, а не чтобы смотреть; чтобы получить минимальное представление. Тут моменты, когда все выходило из-под контроля: Нино просто останавливала концерт и просила Звиада спеть что-нибудь, вот что ему захочется; или расходилась на Сулико и зажигала с трубачом; что-то такое, что в общем течении концерта выглядело просто сладким безумием. Пять роликов, два последних - нежно мною любимые песни.

( видео )

Я была на Нино, и все то время, пока спала, и мне что-то снилось, она играет во мне саундтреком.

Если бы можно было так жениться:

- Будь моим саундтреком, в здравии и болезни, богатстве и бедности, ныне и присно и во веки веков аминь.

У Звиада та же самая рубашка, что и в прошлый раз, и тень от его рук на стене концертного зала "Мир" похожа что-то отдельное, большое, живое; у Нино космическое бордовое платье, круглое понизу, на проволочке, как шляпа; Нино похожа одновременно на карточную королеву и экзотический цветок.

Я больше не боюсь, что у меня когда-нибудь кончатся про нее все слова, и я начну болезненно повторяться, потому что молчать все равно не смогу; нет, каждый раз хочется говорить как-нибудь по-другому.

Нино умеет заговаривать сцену, как заговаривают землю, чтобы плодоносила; сцена под ней распускается, дает такой урожай, что все уходят в счастливом сытом оцепенении. Эта вот ее манера ходить и все гладить, всего касаться, всему кланяться - она делает любое место, в котором оказывается Нино, ее садом под Батуми.

И что-то есть совершенно нестерпимое в музыке, которая творится у тебя на глазах; можно все отрепетировать до зеркального блеска, можно все отстроить до идеального - но вот эта магия, когда Нино капризно говорит музыкантам, норовящим доиграть "Сулико", зайти на коду уже - "Нет, я хочу петь!" - и, натурально, ходит поет, потом просит мальчика-трубача из оркестра взять "ля", явно случайно, только в голову пришло - потом вытаскивает этого мальчика к себе, и поет ему, и хулиганит с ним, будто берет интервью: спела фразу - подставила микрофон трубе для ответа, спела еще - и слушает; мальчик тужится, очень старается; Нино хохочет; она потом села на сцену, усадила мальчика рядом - "ну, будь джентльменом" - и они так сидели и разговаривали джазово, будто родные; вот это рукотворное, на твоих глазах происходящее волшебство, наглядное пособие по импровизации, по тому, как ткется музыка из ничего, из воздуха - оно гораздо сильнее потрясает, чем готовая музыка, бруском, от и до. Я никого не знаю, кто умел бы так еще - и кто бы тебя в это неизменно втягивал, как необходимый ингредиент, "без вас музыка не получится"; такого ощущение причастности к божественной кухне, с половниками и рукавичками.

Когда они поют со Звиадом вместе, глаза в глаза, в один микрофон (улыбаясь, флиртуя, что-то вроде "я тебя люблю" - "а я тебя больше" - "нет, я тебя") или на разных концах сцены, даже не пересекаясь взглядами - вот где-то на пиках, на вершинках переплетения их голосов - можно прикрыть глаза, и будет чувство, как будто едешь вниз на высокоскоростном лифте: ноги от земли отрываются, вес исчезает.

Это диффузия называется, когда газ заполняет сразу весь объем комнаты - вот Нино пропитывает собой пространство любого метража, окутывает собой, купает в себе, как в прибое.

И, конечно, все эти разговоры между песнями, когда она подходит к динамикоам на краю сцены, и микрофон фонит - "ой, у меня здесь таможня"; когда она берет стакан с водой и начинает в него что-то говорить - "для меня всё уже микрофон"; или там "я съела свой паспорт, и на границе говорю - ставьте печать прямо в сердце"; или, выходя на бис, на Звиада кивая - "ну красавец же, правда, красавец", и кто-то из-под сцены говорит "дааа, красавец", а Нино губы складывает виновато - "но женат".

Мне вообще кажется, что она предпочитает не думать о степени собственной одаренности там, гениальности - и ведет себя поэтому не как примадонна, дива, а как малое дитя, с легкой шаманской примесью; любой дар тем больше, очевиднее и невероятнее, чем меньше заморачивается на нем носитель дара; для Нино жить и петь вещи неразделимые, чистый фотосинтез; Нино производит ядренейший, горный кислород - но только потому, что это вообще в природе деревьев и цветов, ничего сверхъестественного. У меня не совмещались в голове смешливый Филиппок, с которым я гуляла всего несколько дней назад по бульварам, и вот это сияние, в которое она на сцене превращается; а это ведь та же Нино, разве что тогда она угощала собой одну тебя, а тут сразу несколько сотен людей.

Охранники ходили по залу и всем говорили, что снимать запрещено; а я достала камеру, зажала экран губами, чтоб не светился, и снимала, снимала, потому что сил сопротивляться не было; теперь по монитору далеким всполохом у меня носится Нино, и то горюет, как настоящий мим, губы книзу, скобочкой - то подпрыгивает в своем платье на полметра в высоту, раскидывая в разные стороны голубые сапожки с нарисованными глазами.

Зычным криком по горным рекам,
Пыльным облаком за абреком -
Будь всегда моим саундтреком,
Нестихающим, как прибой.

Жарким треском в печных заслонках,
Звоном капель с травинок ломких,
Будь всегда у меня в колонках,
Настоящей, живой собой.

Стихи у меня в последнее время получаются абсолютным зарифмованным лытдыбром. Ну да так, может, честнее.

( н-да )

Она нас с мамой посадила на самый первый ряд в самую середину, и мы видели ее красные чулки и развоенные ботиночки и капельки пота на виске у Звиада, который ей подпевал. Мы все видели собственными глазами, мы свидетельствуем.

Звиад, которому, как выяснилось, всего двадцать три года на самом деле, позавчера печально заваривал себе кофе и квартире у Нино, глядел из окна на памятник Лермонтову, вечером, пока я мыла посуду у нее на кухне, а стилист и визажист мучили мою красавицу, примеряя на нее будущее платье. Она им меня представила: Это Верка, моя подружка, она живет с душой.

Мне стало неловко.

Платье было уже черно-белое, но еще длинное и без рукавов.

А сегодня - с рукавами, воротничком-стоечкой и красным подбоем понизу.

Я думаю о том, как она исходит, судорожно проливается музыкой, как она ее испаряет, как она будто рассыпает ее по сцене, а потом ходит и собирает - под колонкой, за микрофонной стойкой, между проводами - по нотке, по кусочку импровизации, нашла - спела, покачала головой, оплакала, мол, так мало, совсем немножко у меня музыки сегодня; а потом вдруг из одного голого ритма, из одного датучиного удара палочками начинает понемногу выпевать, разворачивать мелодию, сначала линию, потом полосу, потом целое шоссе, как из одной капли туши размазывают целый иероглиф, из одного крошечного моточка вытягивают длинную серпантинную ленту; как она в этой лавине, что у нее изнутри хлещет, топит всех, окатывая с головой, брызгаясь, хохоча, обжигая; как она заразительна в своей поцелованности Богом, как всем вокруг вдруг начинает казаться, что они тоже избранные, раз хлопают ей в такт, раз звенят заботливо разложенными на первых рядах колокольчиками; как она расточительна, бесстыже щедра в своем даре, ничего не жалко, кажется, два с половиной часа без передышки, моя мама нагибается ко мне и шепотом спрашивает - а она не умрет сейчас здесь на сцене? - а она расходится, все громче, все выше, еще аккорд - и ее унесет сейчас наверх, под самые колосники и там разорвет на тысячу сверкающих Нино; как она царственна, победительна в своей музыке, как она ее празднует, торжествует, салютует ею, как она коронует ею каждого из нас; как она потом рушится в гримерке замертво, вывернутая, осипшая, как будто Боженька почревовещал, подергал за нитки - и бросил свою любимую марионетку обратно в сундук.

Я думаю о том, что есть успешные концерты как результат грамотной пиар-политики, согласованного менеджмента, проработки и обкатки качественного материала, а есть концерты как род священнодействия, как форма праздничной литургии, когда вся пафосная мхатовская публика, Аня Михалкова, Иван Дыховичный, Ариана, Иракли - все встают в конце и пятнадцать минут хлопают так, что слетают кольца, всем залом, в такт; концерты как очень бескомпромиссное, наглядное доказательство существования Бога, простое публичное чудо - Лазарь, которого воскресили, две рыбины, которыми накормили сотни людей, вода, по которой ходили, Нино, которая поет.

Я думаю о том, почему всегда так хочется плакать, когда от нее уходишь - от смеси восхищения, ревности, гордости и полного собственного бессилия. Боженька, поиграй в меня тоже, вытолкни меня на путь истинный. Ничего же не вижу, ничего не понимаю.

Остается только идти на голос.

В начале выпуска срочное сообщение:

Дружок! Если ты ебанат, не пиши мне писем, дружок. Я все понимаю, это хорошо, что я не оставляю людей равнодушными; но в моем почтовом ящике 5694 письма, дружок, и ты все равно не перещеголяешь всю кунсткамеру, которая у меня там собралась. Не трать сил, дружок. Мне не быть твоею. Если я когда-нибудь и выйду замуж, то это будет только Бэлочкыно Пыско.

Кушай кашку, будь умницей, целую в нос.

Татьяна Ларина

[новостная отбивка - тун-тун-тун-тун-тудун]

Теперь коротко о главных новостях.

• Калашина рассказывает про свою двоюродную сестру, пришедшую на прием к стоматологу.
  
  - Ну как, доктор?
  
  - Да зубы у Вас вроде ничего. Кальция хватает?
  
  - Не знаю; ногти вот растут медленно, крошатся.
  
  - Ну тогда давайте я Вам кальций пропишу.
  
  - Поздно. - делает трагическую паузу сестра Калашиной, показывая доктору ногти, нарощенные с помощью какого-то стоматологического материала. - У меня уже протезы.

• Мама Заболотной, волшебная тетя Ксюша, рассказывает о своих друзьях, которые разводятся уже последние лет семь; громко, с жуткими скандалами, сообщая всем своим друзьям; Юрик отправляется в командировку, и перед его отъездом они в очередной раз ссорятся насмерть.
  
  - Наташа звонит мне и говорит: Все, я собрала все его вещи. Он вернется - и я его тут же выставлю.
  
  Я захожу в комнату и говорю мужу: Сережа, Наташа с Юриком опять разводятся.
  
  Сережа спрашивает задумчиво: Слушай, а она когда собирает его вещи, она их перед этим стирает?
  
  Я звоню и говорю: Наташ, ты ведь все собрала?
  
  Наташа: Да, вот два огромных чемодана у двери стоят.
  
  - А ты вещи постирала?
  
  - Конечно: постирала и тщательно погладила.
  
  А вы говорите - вечной любви не бывает.

И - реестр маленьких чудес:

- Мы когда переезжали, я добирала последние мелочи в той квартире и нашла на антресолях маленькую картонную коробку, явно принадлежавшую бывшим хозяевам. Они сказали - мы все забрали, остальное ваше, делайте, что хотите. И я взяла ее и принесла маме.

Мама развязала веревочки, а там внутри, завернутые в пожелтевшие кусочки газеты "Правда", лежат елочные игрушки пятидесятых-шестидесятых годов. Почти не облупившиеся, без трещинок. Зайчики, фонарики, звезды.

Какой Новый год будет у меня в этот раз, мои маленькие вуайеристы!

- Мне написала моя сводная сестра.

- Нино Катамадзе на концерте в 16 Тоннах, во втором куплете "Сулико", видя, как я подпеваю на грузинском, воскликнула: Как, ти и втарой куплет знаишь? На, спой хоть слово! - и дала мне микрофон. И я допела второй куплет. И все мне аплодировали.

И добрый дядька учит Нино отправлять по почте фотографии, параллельно демонстрируя возможные рисунки рабочего стола.

И Нино тычет пальцем в маленькую божью коровку на травинке, и он ставит ее, и она счастливо смеется, всплескивает руками, гладит коровку пальцем по спинке и говорит ей нежности.

Она поступает так с сухофруктами, с цветами, с незнакомыми детьми, с птичками за окном. Абсолютно цельная, незамутненная картина мира. Маугли. Купить IBook, чтобы смотреть на божьих коровок.

А сегодня, больная вдребезги, с температурой, я опять встретила ее в Рамсторе, и вот только что она кормила меня чахохбили и шоколадным тортом.

- И если не считать мамы в больнице, жестокой простуды, боязни сдохнуть в горячке в пустой квартире, того, что я ужасно кидаю людей с книгой и мистера Хочется-И-Нельзя, то прав мой прекрасный алкоголический друг Павел, лениво бросающий: Короче, все, что ты мне сейчас говоришь, сводится к одному: Бог любит тебя, Вера.

Потом догоняет и еще раз любит.

Наш выпуск завершен. Доброй ночи, дорогие телезрители.

Шла сейчас с мамой по родному Рамстору и налетела на тележку... Нино Катамадзе - у Нино тяжелая русая коса завязана на затылке, голубые глазищи и маленькие-маленькие ладошки. Нино смеется, говорит, что будет выступать седьмого октября, что живет со мной в одном переулке; Нино диктует мне свой домашний и записывает мой, выводя имя латиницей, печатными буквами.

Я пакую продукты в пакеты, а Нино ждет застрявшего на кассе Датучу, и на мой воздушный поцелуй машет рукой, мгновенно засветившись улыбкой:

- Пока, Верка!

***

Таких чудесных дыр в цельном куске реальности мне попадается по нескольку в месяц, а в жж из них оказывается только процентов тридцать, потому что они ни к селу ни к городу, как и все чудесное.

Потому что как напишешь про мальчика в бейсболке, который подсаживается к тебе на лавку поздним вечером, когда ты пишешь в блокноте стих про игрушечных солдатиков - подсаживается и говорит:

- А разве так видно что-нибудь?

- Ты знаешь, да.

- А что Вы пишете?

- Эээ. По работе одну вещь. (очень стыдно сидеть и писать на лавке стихи поздним вечером, это же непростительный китч, - а особенно мальчику об этом сказать).

- А в каком Вы классе?

- Эээ, а я боюсь, что уже ни в каком.

- Мм. А я в пятом уже.

А через пару дней он усядется к тебе поближе, на ту же лавку, скажет "здравствуйте" и окажется ужасно похож на твою первую любовь Сережу Демчука - любовь эта, кстати, началась как раз в пятом классе, а Сережа Демчук, между прочим, вчера праздновал свое двадцатилетие, но у тебя нет сил искать его телефон - усядется, а потом, спасая тебя от дождя, перетащит на качели под деревом, отберет у тебя телефон и будет играть на нем в змейку.

Окажется, что он любит Джима Кэрри и фильм "Бэтмен: Начало", что он засыпает на чтении, а вот математика - его любимая; что первого сентября никто не учится, они пойдут на экскурсию, и что в пятом классе, должно быть, ужасно трудно.

- А вон идет мой друг Давид. И ест кукурузу, а мне не принес. Какое оскорбление!

А потом ты уйдешь, и у тебя на экране телефона вместо пальмы и берега возникнет вертолет с пропеллером - он сменил тебе заставку.

***

Я не знаю, как рассказать о девушках в метро, одна из которых показывает пальчиком на твои девятнадцать тонких браслетов на запястье - и тычет в запястье другой, а там точно такие браслеты, и вы звените ими одновременно и хохочете.

Или о продавщице в "Колбасном домике", у которой ты берешь морс, а она хрумкает яблочком, и с морсом протягивает тебе другое яблочко через окошко - "берите, мытое, подмосковное!"

Или о Джанкарло Физикелле и Фернандо Алонсо, которые ехали мимо тебя в своих синих куртках и махали тебе своими загорелыми ладонями.

А еще о том, как в "Ходячем замке" Миядзаки девушка, состаренная злой колдуньей, стоит перед любимым юношей, седая, сгорбленная, в морщинах, и говорит: "Хорошо быть старухой - уже нечего терять".

И о том, как в скверике за Центром патологии речи и нейрореабилитации тебе улыбается голубоглазый юноша, с завивающимися ресницами, которого два года назад пытались убить; он прихрамывает, у него правая кисть парализована и говорит он только по одному слову, с большим усилием - "Ночью. Пистолет. Девушка".

Он переводит взгляд с тебя - на твоего спутника - потом опять на тебя и говорит:

- Вээлюбленные, что ли?

И ты дико пугаешься, так, что забываешь вздохнуть даже.

И тот, кто рядом с тобой, говорит: Да, есть немного.

И сразу такое мгновенное счастье, как будто с разбегу ныряешь с пирса. Ты-дыщ!

***

А я, собственно, про то, что я седьмого на Нино, и вам тоже вовсе не помешало бы.

Я вчера вечером вышла из дома, прошла тридцать метров и встретила yunna. Развернула Юнну в строго противоположную сторону и повезла на концерт в "Летчик".

Теперь мы знаем, что настоящее, великое счастье существует.

Счастье зовут Нино.

Счастье два с лишним часа творило с залом такое, что вошли одни люди, а вышли абсолютно другие. Счастье всхлипывало, смеялось, было то грустным клоуном, то красоткой кабаре, то брошенным ребенком, играло то на губной гармошке, то на "дожде", то на каких-то и вовсе неведомых мне звенелках и шуршалках. Тебя окончательно отключают приблизительно через полчаса после начала, и ты забываешь не только про духоту и тесноту и случайно встреченных неприятных людей, которые здесь же, но и про все на свете вообще.

Музыкантов счастья зовут Уча, Гоча и Датуча, и с такими именами грех не играть джаз.

Но беда в том, что я могу сплакать, схохотать, станцевать про концерт Нино, а сказать ничего не могу. Она может импровизировать по-грузински, потом отойти на край сцены спеть: Я сейчас переведуууу... Перьвий куплет... Землья круглая, крутится, крутится... Второй - и льюбов тоже круглая, крутится...

Но при этом она на ангельском поет, не переводится на земной. Она такое большое восхитительное знание, которое не имеет вербального эквивалента.

Вот. ;)