Питер, номер в отеле

снял yackov Печенин, склеила Оля pavolga

Жили в крошечном рождественском отеле на Староневском, ездили на Гражданский проспект знакомиться c Тимуром Сергеевичем Девяткиным, ели том-ям и том-ху-канг в Blow-up с Танечкой на набережной канала Грибоедова, завтракали во французском ресторанчике цыпленком и розовым вином, покупали открытки для Поппель в Open-air на Невском, ели хачапури по-аджарски в грузинской кафешке на Белинского, видели на Дворцовой духовой оркестр, одетый в костюмы зайцев, фотографировали решетку и желтый душ из снежинок, образуемый прожектором, у Спаса-на-Крови, целовали в гранитные пальцы синих мальчиков-исполинов на Миллионной - моих любимых, - пили горячий шоколад на Казанской, целую вечность выбирали книжки в полуподвальном "Буквоеде", уезжали в "Красной стреле" с Московского вокзала.



По пути туда смотрели до пяти утра "Кин-дза-дзу" Данелии с ноутбука, по пути обратно - "Суку-любовь" Алехандро Гонсалеса Иньярриту; целый день ношу в голове лысого Гаэля Гарсиа Берналя на костылях, плачущего на автобусной остановке.

Город Питер человечнее города Москвы и, кажется, не так оголтел в исступленной пошлости; с Питером у меня более церемонные отношения, чем, скажем, с городом Киевом, только потому, что в нем никто никогда не разбивал мне сердца - девочки изучают географию кожей, обязательно должно быть какое-нибудь кафе, где вы разговаривали до четырех утра, какая-нибудь улица, где ты читала, а он не приехал, какой-нибудь перрон-на-который-вы-как-то-влетели-а-поезд-уходит-уже-в-закат-как-тяжелая-сытая-анаконда; в Питере есть ресторан, где Эльвира Павловна выпила как-то шестнадцать текил, шла потом и просила меня спеть с нею, мост, который я фотографировала как-то летом, разлегшись на асфальте, колокольня, на которую мы как-то с С. поднялись в шесть утра и звонили, и звон ложился слоями на заледеневшую реку, зал, где мы с Полиной выступали, салон красоты, где меня дважды сделали девочкой-в-локонах, кинотеатр, где мы как-то большой компанией смотрели "Дневной дозор", рыдая и ухая, а теперь вот еще парк за Русским музеем, через который мы шли в метель, и оранжевый свет просеивался сквозь снег, и все было таким, как будто кто-то трясет и трясет твою планетку, как стеклянный шарик с хлопьями, потом замирает и глядит, как ты стоишь у фонаря в белых кедах, фиолетовых митенках без пальцев, серой расташапке грубой вязки, с индийской лоскутной сумкой через плечо, и Я., укутанный так, будто он космонавт в скафандре без шлема, как ни нажимает на затвор фотоаппарата, так ты обязательно ржешь, или тупишь, или нерезкая.

( все остальное )

Написали много хорошего и честного.

Самое, конечно, чудесное было, как мы переругивались с Полиной в поезде и гостинице, тиранили маленькую Иру, придумывали клоунов Веселого Гетера и Грустного Гома, ужинали с Массой и Алечкой izubr, наконец-то, полтора года ждать, чтобы познакомиться; смотрели "Леона" в поезде обратно, в обнимку, подпевая на титрах Стингу и прищелкивая пальцами.

Но и сама презентация - питерцы, они очень красивые. Такие девочки пришли ко мне позавчера, я забывала, зачем они мне книжки протягивают. Просто смотрела с открытым ртом и все. Хорошо все было, смеялись много. Бурные восторги - это всегда большой аванс, что-то, что тебе еще долго отрабатывать, а вот когда смеются в зале над твоими шутками - это чистое счастье.

Спасибо.

спасибо за фотографии ten_takedo

Книжка, которая в руках - выпущена одним экземпляром для вечера и немедленно же загнана щедрому товарищу из первого ряда.

Масса сказал, что очень постарается к Новому году выпустить dvd.

И огромное спасибо всем, кто пришел - это важно очень, что вы были и слушали.



( еще )

Питер, говорю я девушке Тане в салоне, это папа, а Москва - мама; они в разводе, и живешь ты, понятно, с мамой, властной, громогласной, поджарой теткой под сорок, карьеристкой, изрядной стервой; а к папе приезжаешь на выходные раз в год, и он тебя кормит пышками с чаем, огорошивает простой автомагистральной поэзией типа "Проезд по набережным Обводного канала под Американскими мостами - закрыт" и вообще какой-то уютнейший, скромнейший дядька, и тебе при встрече делается немедленно стыдно, что ты так редко его навещаешь.

Тут в метро жетоны. Жетоны! Когда я в последний раз в Москве входила в метро по жетону? Лет десять назад? "Вера, смотри - доезжаешь до Гостиного двора, переходишь на Невский проспект, первый вагон в сторону Черной речки. Запомнила?" - "Ааааа".

Черная речка, Лебяжья Канавка, Каменный Остров. Хоть где-то все вещи называются своими именами.

Таня смеется.

- Это у Вас свои такие ресницы?

- Свои.

- Пышные какие. У всех москвичей такие?

- Это все экология. )

От души читалось вчера, прямо без единого внутреннего спазма. Люди замечательно слушали. Это счастье какое-то, на самом деле - я занимаюсь самым святым и абсолютным безумием на свете, приезжаю в некоторые города, чтобы поговорить стихами, а люди собираются меня послушать. Есть ли занятия бессмысленнее и слаще на свете?

Сидели потом с Массой в армянском ресторанчике на Фонтанке, терли за жизнь. Очень много что рассказали мне вчера интересного.

А сегодня мой друг С. поднял меня без пяти шесть утра, и я поехала смотреть, как он звонит в колокола и поет на клиросе. Это, я вам скажу, очень сильное зрелище - семь, значит, утра, город, огни, река, ветер, и звон, звон, звон.

"Вот это, Вера, моя колокольня - в прямом смысле".

Я живу в той же гостинице, где мы гудели два года назад с Эльвирой Павловной, на Рождество. Там, Эльвира Павловна, такие же точно кресла в маленьком лобби, икеевские, качающиеся, с которых мы не сходили с вечера до утра, разговаривали; и та же самая тетка, Эльвира Павловна, ощеривается с вывески бульдожьим своим лицом и подписано под ней "Лечение заикания".

Самые прекрасные города - те, где все узнаешь, через сколько бы ни приехал. Как координаты широты и долготы, эти гостинички, ресторанчики, вывески - есть они, все, значит, я на месте.

Реклама даже поумнее, чем дома, с такой, чисто питерской ухмылочкой. Может, потому, что нет такого количества громадных бессмысленных гипермаркетов. Вообще, Питер прекрасен тем, что не держит тебя за идиота, общается как с равным, уважительно. Москва все-таки считает тебя за кусок дебила и во всякую рекламу мордой макает как котенка - в его лоток, мол, вот, придурок, куда тебе надо. В Питере даже про пиво, которое варится дольше обычного, пишут философское

"Настоящее
требует
времени".

Ночью поезд, а пока еще целый день молчать, смотреть и набираться сеансу.

это оказалось совсем несложно

Эльвира Павловна, столица не изменяется в лице. И день, растягиваясь, длится, так ровно, как при мертвеце электрокардиограф чертит зеленое пустое дно. Зимою не боишься смерти – с ней делаешься заодно.

Эльвира Павловна, тут малость похолодало, всюду лед. И что-то для меня сломалось, когда Вы сели в самолет; не уезжали бы – могли же. Зря всемогущий Демиург не сотворил немного ближе Москву и Екатеринбург. Без Вас тут погибаешь скоро от гулкой мерзлоты в душе; по телевизору актеры, политики, пресс-атташе – их лица приторны и лживы, а взгляды источают яд.

А розы Ваши, кстати, живы. На подоконнике стоят.

Эльвира Павловна, мне снится наш Невский; кажется, близка Дворцовая – как та синица – в крупинках снега и песка; но Всемогущая Десница мне крутит мрачно у виска. Мне чудится: вот по отелю бежит ребенок; шторы; тень; там счастье. Тут – одну неделю идет один и тот же день. Мне повторили многократно, что праздник кончился, увы; но мне так хочется обратно, что я не чувствую Москвы. Мне здесь бессмысленно и душно, и если есть минуты две, я зарываюсь, как в подушку, в наш мудрый город на Неве. Саднит; и холод губы вытер и впился в мякоть, как хирург. Назвать мне, что ли, сына Питер – ну, Питер Пэн там, Питер Бург. Сбегу туда, отправлю в ясли, в лицей да в университет; он будет непременно счастлив и, разумеется, поэт.

Мне кажется, что Вы поймете: ну вот же Вы сидите, вот. Живете у меня в блокноте и кошке чешете живот. Глотаете свои пилюли, хихикаете иногда и говорите мне про блюли и про опилки Дадада. И чтобы мне ни возражали, просунувшись коварно в дверь: Вы никуда не уезжали, и не уедете теперь.

Мы ведь созвучны несказанно, как рифмы, лепящие стих; как те солдаты, партизаны, в лесу нашедшие своих. Связь, тесность, струнность, музык помесь – неважно, что мы говорим; как будто давняя искомость вдруг стала ведома двоим; как будто странный незнакомец вот-вот окажется твоим отцом потерянным – и мнится: причалом, знанием, плечом. Годами грызть замок в темнице – и вдруг открыть своим ключом; прозреть, тихонько съехать ниц и – уже не думать ни о чем.

Вы так просты – вертелось, вязло на языке, но разве, но?.. – как тот один кусочек паззла, как то последнее звено, что вовсе не имеет веса и стоимости: воздух, прах, - но сколько без него ни бейся, все рассыпается в руках.

От Вас внутри такое детство, такая солнечность и близь – Вам никуда теперь не деться, коль скоро Вы уже нашлись. Вы в курсе новостей и правил и списка действующих лиц: любимый мой меня оставил, а два приятеля спились, я не сдаю хвостов и сессий, и мне не хочется сдавать, я лучше буду, как Тиресий, вещать, взобравшись на кровать; с святой наивностью чукотской и умилением внутри приходят sms Чуковской, и я пускаю пузыри, а вот ухмылка друга Града, подстриженного как морпех – вот, в целом, вся моя отрада, и гонорар мой, и успех.

И, как при натяженьи нити (мы будто шестиструнный бас) – Вы вечерами мне звоните, когда я думаю о Вас. И там вздыхаете невольно, и возмущаетесь смешно – и мне становится не больно, раскаянно и хорошо.

Вы мой усталый анестетик, мой детский галлюциноген – спи, мой хороший, спи, мой светик, от Хельсинки и до Микен все спят, и ежики, и лоси, медведь, коричневый, как йод, спи-спи, никто тебя не бросил, никто об ванную не бьет твою подругу; бранью скотской не кроет мальчика, как пес, и денег у твоей Чуковской всенепременно будет воз; спи-спи, малыш, вся эта слякоть под землю теплую уйдет, и мама перестанет плакать, о том, что ты такой урод, и теребить набор иконок. Да черт, гори оно огнем -

Когда б не этот подоконник и семь поникших роз на нем.



Ночь 15-16 января 2006 года.

Я приехала в Питер, и осталися на бреге, в чешуе как жар горя, все тридцать три питерских бояна: закусочные с вывесками "Шаверма", "Кура-гриль" и - мы умирали - "Хычины": на Московском вокзале, у путей почти.

- Эля! Хычины!

- Ох! И сестра их Ачма!

В городе страшное количество маленьких уютных аптек и книжных магазинчиков, просто на каждом углу, в каждом переулке, будто здесь только и можно, что читать и болеть; вывески типа "Музыка крыш" (бар), "Тепло души" (меховой салон), "Точка зрения" (оптика) - не то что у нас "Дрова", "Грабли", "Куртки" - все как-то осмысленнее, что ли, ближе к сердцу; я живу в мини-отеле на Невском, у меня потолки четыре метра и с кровавым подбоем шторы, за которыми - питерские старушки в шапочках и зябких валеночках, на фоне квадратного, картами, крапленого снега, белые перины такой мягкости, что невыносимо, невыносимо жалко спать на них одной; у меня период влюбленных опечаток а-ля "lovejournal" и "где тебя ночит?"; мы вчетвером так хохочем в кофейнях, что официантки выгибают капризные брови.

- У тебя претензии ко мне?

- У меня перечень.

- У тебя перечень? А это не заразно?

Шутки а-ля:

- Мальчик, смотри, весь с иголочки.

- Что, наркоман?

Или:

- Ну, у меня нет настолько далеко идущих планов.

- Настолько далеко идущих, что как правило не возвращающихся.

- Да. Это у нас у всех. Далеко идущие на хуй планы.

Я оказалась так права, что сбежала, вообще, пусть мне в будущем году только дальние дороги выпадают, дальние дороги - это когда ты приезжаешь совсем к другой себе; периферийным зрением засекаешь высокую особу в углу бара, в белом, о, что у нее с волосами? - оборачиваешься, а это зеркальная стена, и хочется разулыбаться и сказать - Вера, и ты здесь. Как мы встретились, а? С ума сойти!

Ночной Невский, Господи, эти питерские красавицы, они так грассируют, вот мы пойдем, пове'нем на Садовую, потом на Ма'сово поле...

Марсово поле, Сникерсовы пашни.

Вся кукольная география.

60 золотисто-янтарных, бронзовых, искристых, ослепительных кусочков Питера.

Практика показала, что а) я умею фотографировать, б) из меня вышел бы отличный папарацци.

В кадре за Павлом Кашиным, пойманным на Невском проспекте под руку с очаровательной темноволосой девушкой, едет маршрутка с рекламой коктейлей Браво, и большими буквами написано "ПОЗНАКОМИМСЯ БЛИЖЕ?"

Только что вернулись. Буквы на клавиатуре ищутся как в пятом классе на уроке информатики – по полчаса и с невероятным изумлением: почти неделю без телефона и интернета, среди ростральных колонн и золоченых статуй – и ты уже потерян для цивилизации.

Отучилась думать вообще. Это высшее блаженство, по-моему: есть, спать, смотреть, как дрожат радуги в фонтанах, трогать теплые лбы гранитных львов в Петергофе, фотографировать смешных питерских детей, надувающих губенки в колясках, морячков, кариатид, чудесных мультяшных старушек в перчаточках и кружевных шляпках – и не думать вообще ни о чем, просто не успевать.

Я расскажу, почему мы на самом деле туда поехали. Лет двадцать-двадцать пять назад, задолго до меня, у моей мамы была потрясающая подруга – художница по гобеленам с мировым именем, Инна Рахимова, совершенно невероятный человек. Это было – как бы вот объяснить? – она сменила телефон, ее нельзя было найти, они не виделись, я ее не знала – но о ней вспоминалось постоянно, уверенно говорилось, что умнее и волшебнее человека мама не встречала, что мы обязательно приедем и найдем ее, мама меня гордо ей представит, и тогда вообще начнется совсем другая жизнь.

- Мама, но ведь она могла переехать или вообще эмигрировать.
- Ну да. Но мы же поищем.

Мама в Питере купила белые ботинки – чтобы войти, разулыбаться и сразить. Мама звонила по справочным службам и покупала коробки конфет. Утром третьего дня мы поехали в Петергоф, а вечером искать ее.

Она жила на проспекте Стачек, дом 74.

Дверь нам открыла очень любезная молодая женщина в джинсах. В доме визжала дрель и было по-ремонтному пусто и нежило.

Они живут тут год. Квартиру им продал молодой фотограф по имени Денис Рахимов. Сын.

Она умерла семь лет назад. От рака. В Германии.

Питер для мамы как-то пошатнулся, замер и гулко рухнул, громыхая каменными плитами и бронзовыми статуями. Она ехала в машине и как-то старчески вытирала салфеткой слезы, держа на коленках бессмысленную коробку конфет.

Мы все что угодно могли предположить. Все. Что. Угодно.

- Я все время забываю, детка, что мне почти шестьдесят. И что уже лет десять как началось.

И казалось бы – ну что произошло. Ничего. Не виделись же двадцать лет.

Но уже нечего ждать остальные двадцать.

И я все дни хожу под руку с Питером как с новым замечательным знакомым, а у нее под ботинками совсем руины. Под теми самыми никчемными белыми ботинками.

Которые, кстати, жмут.

Вот в данный конкретный момент из окна интернет-кафе, в котором я сижу, виден кусок Спаса-на-Крови под дождем и, если вытянуть шею, замечательная кофеенка "Pro Кофий". И река, понятное дело, кажется, Фонтанка, но это не доказано еще.

Что вы хотите, если Питер я учила по Веллеру, Стогoffу и Масяне. Мне все эти Казанские, Исаакиевские, решетки Летнего сада (вот хоть убей, но я никогда не пойму, почему это самая красивая решетка на свете), всяческие там хрестомайтийные ахи, охи и хватания за сердце - для меня не больше чем фоновый рисунок рабочего стола. Гораздо сильнее меня потрясают какие-нибудь морячки на автобусной остановке с надписью "Аврора" на бескозырке, влюбленные девочки, одна из которых пытается достать ресничку из глаза смеющейся другой, но после пяти минут тщетных усилий просто целует ее в губы, смешной экскурсовод с интонациями Павла Любимцева и "Мира Животных" (говорящий вот таким голосом а-ля "кривозадая свистоплюйка заметила углоротого грибожуя. Самочка начинает брачный танец!" - "А этот дворец был построен для Павла I. Но прожил он здесь всего сорок дней и был злодейски убит!"), совершенно инопланетянское метро с дверями как в крематории вместо платформ, радио "Эльдорадио", названия типа Невский-Приневский-Заневский-Околоневский, Павел Кашин с фигурно уложенными кудряшками, гуляющий по пресловутому Невскому с девушкой в черном платье (сфотографирован), огромные круглопопые атланты на Милионной улице - со стриптизерскими просто телами, руками, мускулами, пальцами ног, вылепленными до кутикул и напряженных жилок, бары с вывесками "Переждем мосты вместе!", высокая девочка на каблуках в коротенькой плиссированной юбке, которую поднимает потоком воздуха на станции метро "Парнас", и видно трусики в цветочек - вот такие штуки. Все такое картинно облезлое, величественно запущенное, как в Москве моего детства, до всех реставраций и реконструкций. И действительно везде вода - нежно любимые мною Москва-река и Яуза - смешнее речки Переплюйки по сравнению с океанами здесь. У Верочки кончается пленка как раз в тот момент, когда она ложится на асфальт, чтобы сфотографировать снизу сюрреалистические фонари на Троицком мосту. Верочка находит место, которое ей много раз снилось - там солнце ложится полосами сквозь решетки моста. Верочка не может никому рассказать, какое острое эротическое наслаждение она испытывает от голоса Сана-Запорожца из Пятницы, поющего французский джаз на диске группы Люк, купленном в первый же день у Гостиного двора. Верочка прикидывает, сколько денег нужно накопить, чтобы приехать сюда одной на пару недель, фотографировать по пленке в день и, предположим, совсем ничего не есть.
В Александро-Невской лавре Верочка покупает иконку святой Анны для своей подруги Эстетки - потому что она снится ей постоянно.
На кладбище Верочка находит могилу своей родственницы Веры Комиссаржевской. Там еще, между могилами действительных статских советников, статуй, ангелов и античных богов, гуляет глянцевая черная кошка с зелеными глазами - и, забираясь какой-нибудь императорской фрейлине на надгробие, лижет длинную лапу с растопыренными коготками.

Я сегодня сумбурно и глупо пишу, но дождь кончился уже, а мама смотрит мультики про Багза Банни в соседнем зальчике, и слушает моего Сана. Надо пойти отобрать.

Мама сидит в комнате без света невыносимо грустная. На коленях у нее лежит круглое зеркало на пластмассовой ручке.

- Я никуда не поеду.

- Почему?!

- Рита - моя подруга, у которой мы собрались жить в Питере - мы не виделись пятнадцать лет.

- И что?

- Она меня не узнает.

Я уеду завтра – уже билет.
Там колонны – словно колпак кондитера.
Да, вот так – прожить восемнадцать лет
И ни разу не видеть Питера.

Сорван голос внутренний – только хрип.
Мы шипим теперь, улыбаясь кобрами.
Москоу-сити взглядами нежит добрыми,
А потом врастает в людей как гриб.

Разве что, в ответ на мое письмо,
Появляясь вдруг из толпы послушников,
Счастье здесь – находит меня само
И часами бьется потом в наушниках;

Тут почти нет поводов для тоски –
Но амбиций стадо грохочет стульями,
И сопит, и рвет меня на куски,
Челюстями стискивая акульими,

Так что я уеду – уже ключи,
Сидиплеер, деньги, все, сопли вытерли –
И – Стрелой отравленной – москвичи,
Вы куда, болезные, уж не в Питер ли?..



1 июля 2004 года.