- Господи, такой маленький, а уже иностранец! - кричит Верочка на пороге дома в Слободке, и бросается приставать к английскому подданному Питеру Миллеру, голубоглазому блондину, уроженцу города Кембриджа. Уроженец полуторагодовал и сонно задумчив: зачем громадная тетя вопит что-то на варварском языке и хватает его ладошку, ему решительно непонятно.

- Mummy? - говорит уроженец, и полная милая Фиона в очках и с родинкой над губой отворачивается кормить его грудью.

( Дальше )

Мы ездили на праздники в Слободку. Всей мафией. Везли три багажника провианта. Мы там квасили капусту целыми детскими ванными, ужинали жареной бараньей ногой в соусе, ходили в резиновых сапогах на рыбалку, парились в старинной такой, эпической баньке – с эвкалиптовым маслом, березовыми вениками и сиганием в озерцо, подернутое молодым ледком. Я варила там глинтвейн с гвоздикой, корицей, мятой и лимоном, давила клюквенные морсы, читала Наташе Владовой стихи под красное винцо у печки, мыла из шланга сумасшедших собак и большие автомобили. Выходила утром за водой в большой крестьянской юбке, и под сапогами хрустела заиндевевшая трава – серебро да изумруд.

Я, волоча пятикилограммовый мешок: Дядя Миша, сколько чистить моркови?

Дядя Миша, очень серьезно: Верунчик, смотри. Берешь ровно семь средних морковок. Тщательно моешь. Кладешь вот сюда.

Пауза.

- Остальное все из пакетика высыпаешь, быстро моешь, чистишь и трешь на терочке. Ме-лень-ко!

Копали червячков, откалывали целые оконные стекла в полсантиметра толщиной с утренних луж, слушали эхо, ходили чернильными вечерами за парным молоком в зеленых хоббитских шляпах, танцевали под Горана Бреговича, рвали спелый боярышник, чавкали слякотью у трясинных ледяных берегов – «Ледокол Славчик! Полный вперед!», налаживая удочки. Дети, музыка, посуда, миттельшнауцер, ризеншнауцер, глинтвейновый пар, сигаретный дым. Фотографировались мыльницами, хохотали до слез, звонили в Израиль старым одноклассникам, укрывались пуховыми перинами.

- Верунчик, вот тебе полушубочек петровских времен.

Тетя Катя приехала в Слободку девчонкой, потом двадцать лет ездила с мужем дядей Петей, два года назад развелась.

- А вот шапочка у меня, видишь – допетровской эпохи еще! Допетровские модели из зимней коллекции мы называем «вин-таж»!

Завтракали черным кофе и бутербродами с икрой; перед ужином на аперитив наливали белого и резали камбозолу с плесенью. В бане чокались морсом и травили байки. Печку топили березовыми дровишками и «Ньюсуиком». Уезжали на трех машинах, отмытых до фарфорового сияния.

- Да какая капуста! Тетя Катя, тут нужно сам воздух запечатывать в банки и развозить по винным бутикам!

Смеется: «Слободка – окрыляет»?

- Мне сегодня должны звонить.

Славка приехал из Белоруссии, ездил с классом; я встречаю его на вокзале.

- Кто?

- Анька. Дочка русички нашей, Иринсергевны.

- А с чего это она тебе должна звонить?

- Запала на меня. В поезде еще.

- Дочка русички! А у тебя губа не дура, Славчик!

- Нормально. У меня тройбан по русскому в четверти, вдруг она как-нибудь с мамой поговорит…

- Слава!

- Да шучу, шучу. Она правда клевая. Ничего себе так. Мы когда спали с ней, я подумал - точняк на меня запала.

- С… спали с ней, Слава? Это как? (И про себя так, покровительственно - далеко пойдешь, моя прелесссть).

- Ну спали, и все. Нам тогда из музея какого-то военного в Бресте пришлось идти пешком восемь километров до гостиницы, мы пришли вообще никакие, а по дороге купили три литровых бутылки воды. Пришли - оказался слабоалкогольный напиток.

- Ааа! Так вы надрались и спали с девочками! Слава, черт подери, тебе одиннадцать лет!

- А чего такого-то. Выпили три бутылки фигни какой-то белорусской. С градусами. Устали, к тому же, нереально. Сил не было до номера дойти вообще никаких. Леха на полу спал, потому что Машке он не нравится, а я с Анькой. Она теплая такая, под одеялом. К стене так прижала меня. Лехе я куртку свою постелил.

У Верочки глухие рыдания и всхлипывания. Вагон метро смотрит на нее сочувственно.

Вечером за ужином происходит обсуждение новости.

Тетя Катя: И что же тебя пленило в Ане, Славчик? Успехи по русскому языку?

Я: Он говорит, она хорошенькая.

Тетя Катя: Но она их, кажется, старше. И крупнее.

Славка: Она на месяц меня старше. Но такая, полная, да.

Тетя Катя: А тебе вообще какие девочки нравятся, Славчик?

Славка, наворачивая макароны: Ннну… как Анька вот.

Я: Большие, значит? Тогда меня ты должен вообще обожать.

Славка, жуя: Я и обожаю.

Тетя Катя говорит, что это уже пятая любовь - и загибает пальцы: была Полина, - я ее не видела, но, кажется, финансировала покупку розы, - потом Лена, Маша еще замечательная, Катя, которую я просто нежно любила…

Славка, вскидываясь, с яростью: Не гони! С Катей я просто дружил!

Тетя Катя, потупляя взор: Славчик, что же ты тогда делал с остальными?..

Тут у Верочки уже просто истерика, и Славчик, ужасно обиженный, стискивая кулаки, вскакивает из-за стола и с диким грохотом запирается у себя в комнате. Оттуда сочится проклинающая нас тишина.

Тетя Катя: Какие мы ехидны с тобой, Верунчик.

Я: У меня такая роль злобствующей старой девы. Я пять лет своей школы пролюбила безумно мальчика, который надо мной издевался как мог.

Тетя Катя: Сережка-то Демчук? Я помню, да. Он упирался ровно тебе в коленки всегда.

Я: И над нашими отношениями… витал дух трагической обреченности…

Тетя Катя: А у Славчика ничего, как ты видишь, не витает! Не ровен час, мне завтра в подоле принесут!

На Украине есть города Жовква, Здолбунов, Бучач и Хуст.

В Боснии и Герцеговине есть города Приедор и Брложник.

В Швеции есть города Квикйокк и Йокмокк (ну, то есть "быстрая смерть", как мне кажется, и "смерть от чрезмерной влажности")

Просто тетикатина дочь Маша, моя любимая подруга, три года назад поступала на геофак. (Специальность у нее теперь - не смеяться! - гидроботаник). И над моей - ее - кроватью висит карта "Государства мира", в туалете по правую руку - физическая карта мира, а по левую - "Государства Европы".

На двери ровно перед носом висят ноты музыкальной пьесы, которую Славик разучивает на гитаре. Соль-ля-си-си-до.

Невозможно образовательная квартира, особенно когда ты жестоко болеешь и больше суток не выходишь из дома.

И даже кассета с моим любимым фильмом "Мэри Поппинс" с Джулией Эндрюс - на английском языке. Все кассеты на английском языке.

Не хватает порнофильмов с субтитрами, но это Славик заведет, я думаю, лет через восемь. ;)

Славик звонит мне в универ.

Славик: Ты где?

Я: А ты где?

Славик: Я - тут.

Я: Емко, мой друг. И я тут. Значит, скоро найдемся.

Идем вместе к Арбатской; Славка проводит пятерней по белобрысой челке и говорит гордо:

- Меня сегодня вся школа на перемене расчесывала!

- Это зачем?

- А у меня жевачка в волосах была! Даже выстригли, видишь?

- Ты, я надеюсь, дал в глаз тому, кто ее вклеил?

- Нет. Я сам в нее впечатался головой.

- Это как же ты, мой мальчик, летел, что впечатался в парту головой?

- Не в парту. В пол! Маме только не говори.

- В пол?!

- Сальтом летел. Дико красиво было.

Мы бежим, чтобы поймать поезд - огибая на "Арбатской" угол стены, все измазываемся в побелке.

Славик забегает в вагон и начинает очень быстро оттирать рукавом пятна мела с моей куртки.

- Слав, ты чего?

- Улики!

Едем в автобусе домой; Славка демонстрирует мне свой телефон; прозрачный чехол телефона весь чем-то зарисован.

- Ты ручкой, что ли, изрисовал его весь?

- Ты что! Фломастером! А там, где экран, эту штуку прозрачную вырезал, а то не видно ничего. Какой тебе номер набрать? Я тебе любой наберу!

- Президента Джорджа Буша.

Славка листает адресную книгу очень сосредоточенно.

- Я его стер, по-моему.

- Тогда Бога. Ты знаешь телефон Бога?

- Знаю.

И очень серьезно:

- Ноль один.

Откуда, называется, что берется: я рассказываю Славке про арабские цифры,
считавшиеся по числу углов:в начертании единицы был один, двойки - два и т.д.,
про минареты, намазы и муэдзинов; про Шахерезаду и Синбада и всех, кого только помню.
Он потешно пересказывает мне пушкинскую "Метель":

- Вот. Ну и короче этот решил ехать, забил на метель, отсоединил одну лошадь и поскакал... А, ну да, и вот она лежит в полной отключке, мечется, в температуре вся - вызывают ей неотложку и че-то делают, но там безнадега. И она короче проболталась, когда бредила, что у нее там любовь-морковь была и все, короче, накрылось у них. И в конце он решает ей - ну блин, рассказать, что вот он типа влюблен: приходит такой - Маша, кранты, я женат, на ком - не помню. И она такая: чувак, ты че, не узнаешь меня?!

Берет книжку и театрально зачитывает: И он закрыл лицо руками... И бросился к ее ногам... Скукотааааа...

- Слав, а что изобрели арабы?

- Спирт!

- Слава!

- Там так написано!

- Они изобрели алгебру!

- Ну сначала спирт. Потом алгебру.

Славка - мальчик-праздник и лет через шесть будет Лео ди Каприо как минимум;
непоседа и шкода; склеивает страницы дневника и прячет от мамы пары и замечания.
Улыбается невероятно лучезарно; белобрысую челку, когда волнуется, ерошит ладошкой и ставит дыбом. В пять лет тетя Катя взяла его из приюта и усыновила - он тогда еще ни разу не был в метро и не знал, что бывают негры, - ужасно удивлялся.

Славка, когда увидел меня, стал называть на "вы", и я хмурилась:

- Вячеслав, я так плохо выгляжу, что Вы называете меня на "Вы"?

- Я это, - и мнется, - Вы... ты просто слишком большая.

У Славы динозавры и машинки - и ты не уйдешь, пока все не увидишь.

У меня, всегда бредившей о младшем братце, сбывается хрустальная мечта.
Я знаю, оказывается, гораздо больше, чем помню. Он слушает меня зачарованно.

Увидев меня сегодня в "Йесе" на 60 странице, Славка орал и выдирал журнал
у мамы из рук. При расспросах "о девчонках" хмурится, смущается и бубнит - чевоооо...

У меня ощущение, что мы учимся с ним в одном классе. И, когда он тянет "здрасссьте" при моем приходе, почесывая согнутой ногой лодыжку другой, я оборачиваюсь и недоумеваю:

- Славка! Это ты кому?

Кочевая жизнь будит тебя в шесть сорок утра незнакомой черной собакой чудовищных размеров, и в следующие десять минут ты обнаруживаешь себя едущей на велосипеде по рассветающему осеннему парку, а через пятнадцать – с бадминтонной ракеткой среди опавшей листвы.

Сюрреализм, думаешь ты, потому обычно ложишься в пять утра, а встаешь в двенадцать.

Кочевая жизнь проверяет тебя на собранность, волю, уживчивость и крепость ног, а также на знание математики в объеме шестого класса (я помню, спустя тысячу лет, как дроби приводятся к общему знаменателю, как решаются задачи про двух велосипедистов, мчащихся навстречу друг другу, я даже могу объяснить по пунктам, как решаются квадратные уравнения – гуманитарная гниль не сожрала мой слабый мозг окончательно), одаривает тебя внезапно чужим голубоглазым двенадцатилетним сорванцом с пшеничными волосами, который распахивает глаза и кричит: «Так это ты написала гимн нашей школе!»; говорит тебе, что целинник – это тот, кто носит цилиндр, пересказывает английские тексты, изо всех сил качаясь от волнения на стуле и потроша игрушечного крокодила и очень серьезно спрашивает тебя «Вера, а ты умнее Маши?» и на твое «Боюсь, что нет, Славик» вздыхает «Жаааалко»; ты везешь его утром в школу в переполненном вагоне и рассказываешь трепину байку про Стюарта Литтла, который совсем не Степа Децл, а вовсе даже Степан Невеличко, и он держится за твою сумку, чтобы не потерять тебя в толпе и смеется, прикрывая рот ладошкой.

Кочевая жизнь требует от тебя адского КПД и учит, как Библия, не роптать; взамен приходит бесценное умение радоваться, что сегодня есть где спать, есть, чем завтракать и есть, что надеть своего; и когда ты оказываешься дома, чтобы впервые за много дней поговорить с мамой, взять нужные книги и тряпки, из тебя раздается совершенно иной голос, и он говорит, что у тебя все как никогда хорошо, и мне не нужен с собой пирог и колбаса, мама, нет, не нужен, правда.

Кочевая жизнь знаменательна твоим личных ангелом-хранителем, который в твоем случае совершенно телесен и реален, он чинит тебе сумки и кормит стейком, и в его голосе нет ни капли менторства, которое так и льется на тебя из всех уст.

Кочевая жизнь вынуждает тебя приходить на факультет в восемь утра, когда там нет никого, кроме уборщиц, заходить в пустую темную двести первую и за секунду засыпать в ней на собственном зеленом шарфе, на первой парте.

И через полтора часа тебя будит топот ног однокурсников и яркий свет.

В Лихтенштейне четыре газеты, 32 тысячи человек, все грамотные, у 25 тысяч постоянный доступ к интернету, у 11 – мобильные телефоны.

- Почему только у одиннадцати тысяч?

- Да зачем нужные мобильники, если все и так через улицу слышно.
Лихтенштейн – это же пол-Лыткарино, тридцать домов.

Кочевая жизнь заставляет все запоминать и много работать, начисто соскабливая с тебя всю оранжерейность, маменькинодочкость и нежную привязанность к блюдечкам с голубой каемочкой.

Восемнадцатилетняя девочка, всю жизнь живущая между Арбатом и Бронной, впервые обнаруживает у себя под ногтями грязь, свое лицо и свой стебливый стих в журнале «Yes!», свои вещи сразу в трех разных квартирах. У тепличной девочки с амбициями начинается высадка в грунт.

Делайте свои ставки.