Мы с Димастым считаем, что Кафку не могли звать Кафкой, потому это смешно: его звали Каской или Кашкой, но картавые очкастые литературоведы говорили, захлебываясь воздухом, - Ах, как фногффыбательно пифет этот Кафка! – и всё из-за них в результате.

Франц Каска – согласитесь, звучит куда убедительнее. Почти как Богдан Ступка.

Димастый сегодня еще рассказал мне гениальный анекдот на три секунды: «Встречаются два педофила. – Ну что, по маленькой?..»; начитывал со мной, болеющей рэпом последние сутки: «Законы просты! Нам все до п*зды!».

И я вот сейчас понимаю, что такого в моей жизни приходится на два листа А4 каждый день, но живет ровно сутки-двое, потому что я чисто физически всего не помню – так, на юге у нас с Черновой была замечательная сказка про курочек.

- Чернова, как называются курочки, которые ничего не боятся?

Чернова хмурит красивые брови.

- Как?

- Курочки-Нессушки.

И уже прямо целый комикс про Курочек-Нессушек-ТээМ, которые ходят в повязках с надписью «Дружинница» и всех мочат; Курочки-Нессушки против Черепашек Ниндзя; Курочки-Нессушки корифанят с специалистками по наружной рекламе Мышками-Наружками.

И про спорт еще было, мое самое любимое. Трепа и Топор когда-то ввели мегатермин «master of proyebal». Еще одна буква «l» – и будет спорт, в котором чемпионы 90% человечества, а мы так просто входим в олимпийскую сборную.

Проебол.

Мы, проеболисты, крепки и плечисты. Оле, оле, будешь первым в проеболе.

У меня, например, пять хвостов, две неизданные книги и немереное количество упущенных мужчин, влюбленных в меня когда-то. Проебольное олимпийское золото плачет по мне горючими слезами.

Какая сюрреалистическая, какая запредельная весна.

У журфака на памятнике стайками щебечут первокурсницы; мы фотографируемся на фоне облупившейся стены, хохочем, носимся и верещим глупые песенки; chercher похожа на Гавроша, у нее такие сумасшедшие зеленые глаза, и обросшие волосы умудряются восхитительно торчать во все возможные стороны света; curspring пронзительно рыжая и смеется; miss_texas подстриглась и стала как-то внезапно взрослой; у _horny_ так щемяще-лазорево в глазах; меня снова угораздило как-то неуклюже влюбиться, и от этого что-то ледяно плещется под легкими; only_you, которая на самом деле Трепа, бегает в белых ангельских крылышках на завязках и стебных очочках – водители, которым это двухметровое волшебство перебегает дорогу, судорожно крестятся за лобовыми стеклами, а дети, выводками скачущие вокруг Геологического музея, вопят и машут руками вслед.

Мы идем с Анечкой по Камергерскому, мимо проносится толстый мужик с хвостом и кричит в телефон: «Вера, я ищу тебя!» - я оборачиваюсь и врастаю в землю.

- Голосами случайных прохожих с тобой разговаривают твои ангелы, - говорит Трепа.

- У меня уже есть один, - я дергаю ее за цыплячье пушистое крылышко, - он, правда, псих, но это ничего.

Трепа смешно поправляет пальцем очки, забегает за мое правое плечо и кричит оттуда тоненьким голоском:

- Не ходи к нему! Он тебя совратит! Не ходи! Не ходи!

- Хорошо, я не пойду.

Трепа задумывается на секунду, корчит кошачью мордочку и забегает с другого плеча, хрипя по-разбойничьи:

- Нет! Иди! Приди к нему голая! Голая!!!

Не расплескать бы, Господи. Какая весна сумасшедшая.

Потянуло к цивилизации. Снова. Люди, вы серо живете. Правда. Продолжаю травить душу.

Я тут загораю топлесс, чем компрометирую бедную Шер, целомудренно коптящуюся в купальничке, и периодически к нам подкатыватся по галечке убийственно лопоухого вида сограждане из Ростова-Тулы-Ижевска и, характерно гэкая и окая, вопрошают:
- Девочки, а чего вы вечером делаете?
Тогда я, вынимая из ушей саундтрек Яна Тирсена к "Амели", начинаю пытаться замочить стилем.
- О, сударь, простите, не имею чести быть представленной (повторяю, голая лежу), у нас, если изволите знать, богатейшая культурная программа. Мы собираемся наслаждаться скалистыми морскими ландшафтами, дегустируя отменное виноградное вино, настоянное, если память мне не изменяет, на шафране, дискутировать о гносеологическом аспекте божественного промысла и судьбах цивилизации. Вот так.
Мужичок, естественно, охреневает, но держит лицо.
- Веселые вы девчонки. Из Москвы небось?
- О да. Наша родина далече.
- А можно...эээ...вместе эту вашу прог(х)рамму?...
- О нет, я боюсь, у нас общество в некотором роде избранных.
Шер устает слушать мой гон и устало, с ноткой обреченности и привкусом некоторого даже нежелания разочаровывать в грезе, бросает через бронзовое плечо:
- Ну че, Вер, скажем им?
Я пытаюсь подыграть, но не знаю чему.
- Знаешь, чувак, мы сегодня, судя по всему, опять надеремся и потрахаемся. Такие пироги.
Чувак выпучивает глаза и сидит некоторое время оглушенный. Потом встает и пятится.
- Ладно, девчонки...эээ...отдыхайте.
- И ты, чувачок, и ты.

Так и живем.
Кушаем вечерочком неземно вкусный шашлык с дымком, приготовленный горячим джигитом в летах - хозяином, похожим чем-то на Филипа Нуаре, и его крепенькими мохнатотелыми сыновьями. Уходим ночью гулять на пляж, накрытый каким-то киношным, небывалым небом, кажущимся бутафорским, черным бархатом со тысячами стекляшек-звезд, и, бросая камешки в невидимый, но страстно дышащий прибой, молчим обо одном и том же. Шер хорошо, она ждет, ее ждут, ей есть к кому возвращаться, а я просто так, за компанию виртуально, выдуманно влюблена, потому что по-другому неинтересно. Убеждаю себя, что тоже чего-то жду, что приеду и все отвоюю, что на самом деле... У меня дурацкое строение - не могу поверить, что в меня можно просто банально... не влюбиться. Просто - не чувствовать необходимости.
Однако к черту лирику.

Я возвращаюсь не в понедельник, а во вторник.
Единственное, что плохо - горло болит нечеловечески.
Домой уже хочется.
Снятся Трепа, Инин и Топор.
Деньги потратили почти все, остались одни энзухи, но они на то и энзухи, чтобы оставаться на крайняк.
Денежку бросьте кто-нибудь на Шеркин телефон, мы без связи. Мы вернем.

Я вас очень люблю.
Приедем - обязательно отпраздновать надо.

Господи, люди, вы бы знали, какой тут восторг. Какая Чернова АКА chercher красивая, когда выходит из лазурной волны на берег, поправляя волосы, какое тут хулиганское солнце, какое вкусное домашнее вино, сколько звезд видно ночью с балкона, с которого еще - горы, пастбища, деревья и целый мир, как громко играют песенки на игривый армянский мотив, но с русским текстом (цитирую дословно, музычка веселенькая):
Ах, анаша,
Ты так хороша,
Сердце горит, поет душа...
и
А ну забей косяк, дружок,
Хочу забыться на часок...
- причем рядом с песенками типа
Всюду слышно наше пенье -
Не скучай!
Вам поднимет настроенье
Чай, чай, чай...

Ооо, мы живем с Шер вдвоем, пьем по утрам кофе по-восточному, натираем друг друга маслом для загара и гуляем вечерами по горам, обсуждая - ну естественно - всем понятных мальчиков, поем песни и читаем лучшие места из наших книг перед сном, а утром рассказываем, что снилось. Чокаясь кружками с Фервексом, потому что обе простужены в задницу. Да, кстати, это может показаться невероятным, но за пять дней круглосуточного пребывания вместе мы ни разу - ни разу! И это Верочка и Шер, две отвязнейшие курицы! - не поссорились. Дай бог не сглазить, нам еще неделя.
Первые два-три дня страшно парилась и мучилась - город не отпускает, скрипит потертое седло и ветер, в натуре, холодит былую рану - ах, ах, я не могу, не могу - а вчера позвонила и закатила одному товарищу тематическую истерику - и отпустило, и я успокоилась, и теперь спокойно кушаю персики, обливая свое совершенно кирпичного цвета тело сладким душистым соком.
И стихи пишу.Вот это конкретно - на второй день после приезда, 16-го.

Что эры и что века мне,
Что нищие и вельможи -
Я глажу морские камни
По теплой блестяще коже.

Что улицы мне и стены,
Монеты, мосты, витрины,
Когда горизонт мой пенно
Взрезают дельфиньи спины...

Что мне ожиданье славы
С тоской по твоим улыбкам -
Так пряно здесь пахнут травы
В дыхании ветра зыбком,

Мохнатым холмам так чудно
Застылось в волшебной грезе...
Здесь нетороплиы будни,
И пишут о них не в прозе,

И краски не съела хмурость -
Они первозданно пестры,
И каждая фраза - мудрость,
И женщины все как сестры -

Смуглы и темноволосы,
Точены и полногруды...
Что вечные мне вопросы?
Любовь?.. Золотые руды?..

А ночью мне здесь на темя
Безмолвная льется Млечность...
Что мне твое злое время
Когда у меня здесь - Вечность?

Только что отправила злополучную большую статью в "Книгобоз". Не могла, потому что не до этого и не могла найти интернет. Трепа, любовь моя, позвони, пожалуйста, моей маме, и скажи, что я ее безумно люблю и работу я сделала - пусть она не волнуется, все просто эз грэйт эз кэн би. У нас на телефоне просто кончились деньги.
Тоныч, прости, что опять прокинула тебя - но после отдыха я буду в тысячу раз куда более, и мы еще споем.
Перестукин - ах.

Я всех вас безумно люблю. Но здесь у нас такое волшебство, которое никак нельзя было пропустить.

Я приеду в понедельник.

Ждите.

Я очень давно хотела это сделать. Но все как-то руки не доходили. А теперь вот вспомнила наш суперпроект “Окно в мЫ” и решила, что не могу больше. Заранее извиняюсь перед всеми, кого не успела отобразить - просто времени мало, потом обязательно исправлюсь.

Анюте Заболотной, любительнице античности, посвящается.

“Божественная комедия”
Действующие лица в порядке появления на сцене: Костя Инин, Аня Заболотная, Родион Левинский, Кирилл Кутырев и Даша Чернова, Маша Арзамасова, Верочка Полозкова, Рубен Зарбабян.

Вакх, он же Бахус
А ничаво не попишешь, любит он это дело. Больше того, “имеет право”, как правильно говорит реклама того, чего он любит. И все боги любят с ним это дело, когда на троих сообразить, а когда всем, растуды его к Аиду, Олимпом. Он вообще большой шалун. Бывает, нацедится нектару, огненной-то водицы, и пойдет с нимфами вакханалии учинять. И хрен его чего остановит. Прямо никакого спасу. А тут если еще у Афины Зевсовны али у Амура Гефестовича день рожденья, так все сразу к Бахусу всем, как бишь его, сонмом прилепестрючиваются. Гудят, Аполлона бряцать заставляют, топочут, нимфам да музам под туники залазят - срам! Сам Аидушка, не к ночи будь помянут, залетывает к Вакхушке. На Олимпе, сказать по чести, Бухасик самый что ни есть любимый бог. Бывало, загрустят боги, закручинятся, амброзии пережрут да захворают душою - так сразу и вскинутся: “Айда к Бахусу на вакханалию! Нектар, мля, нимфы, лиры звон! Что мы, Парку вашу за ногу, не боги разве, мля?..”
Зевсу нету на них, охальников.

Афина Паллада
Дивчина сурьезная и на разговор короткая. Коли смертный какой не угодит ей - копьем по башке, и концы в Лету. Ходит в шеломе да в латах, а на лицо строга и прекрасна. Коли где война - там и она. В Трое билась Афинушка за наших, наши и победили. Говорят, когда родилася, бошку папеньке надвое разломала. Так, видать, понравилось ей - до сих пор, бывает, бошку кому-нибудь разломит да ковыряется внутрях. Поковыряется, да и плюнет - скучно. Мужики Палладушку боятся - больно на руку тяжела. Но девка она справедливая. С девчонками дружит - с Афродиткой, Артемидкой там. К Бахусу летает, но нектар не пьет - завязала. Недавно от Зевсу переехала, живет теперича в отдельном храме, там Афродитка ей намедни колонну красила.

Амур
Не смейтеся, братцы, не смейтеся. Просто он вырос, стал большой. А на попку все такой же пухленький, на животик кругленький и на щечки розовый. А до нимф так и вовсе с детства был охоч. Теперича и вовсе не убежать от него. Стреляет метко и на поражение. Но с нимфами нежный, завсегда обещает жениться. Нимфы его любят, холят и голубят. Дюже дружен Амурка с Бахусом, кажный вечер у него нектарчик карапузит.

Аполлон
Ой, что, бабы, и говорить, Аполлон он и в Мухостранске Аполлон. Он, Аид его разбери, до того ладен, до того складен, что музы все с нимфами так-от прямо к нему и липнут аки лавровый лист. Но ему муза одна приглянулася, лицом красна, станом стройна, глазом озорна - Каллиопой звать. А с чем Каллиопа та рифмуется, с тем у ней тоже все ладно - девка, в общем, загляденье, куды деваться. Скромна, очи все долу, да нектарчику-то с Бахусиком тоже не дура выпить. А оно-то что, дело завсегда хорошее. Аполлонушка-то ее как накефирится, так и давай бряцать на лирушке, иной раз так разбренчится - до Геллеспонту слышно, хоть титанов зови. А вообче он добрый мужик, ты не гляди, что раздолбай. Глядишь, набренчится, с музами накуролесит - будет богом хоть куды.

Афродита
Эх, бабы, до чего хороша, ажно до боли зубовной. Вся выпуклая, вся фигуристая, попой кругла, грудь колесом, волосья златые, губки - маков цвет! Как выйдет на Олимпе погулять, так боги себе все бошки посворачивают - Зевсушко-отец один раз так загляделся, что Гера ему чуть его молнией по самому чувствительному месту не засадила. А она, поди ж ты, все чего-то ломается. И Бахус ее за тунику прихватывал, и Геркулесик слюнки утирал - а она знай себе, отбивается только. Девушка романтическая, все ждет неземной своей любви. Гляди, и на тебя Гефест сыщется, не забалуешь. Она кстати, дивчина веселая, баловница - и песни поет, наши да заграничные, и пляшет, нектарчику тоже не прочь... Хороша, ах хороша, ничаво не скажешь. Ажно прям соками налита. Ой, наставит кому-то рогов-то, да ветвистых, узорчатых...

Артемида
Вот все как-то в ней не по-нашему, не по-гречески. Где-то все шастает себе по лесам, по полянам, чего-то думает там себе, книжки все читает не наши, чужестранные. Сколько Бахус ни бился - нектару только разок пригубила, да и то чуть сандалии не отбросила. А коли смертный сунется к ней во владения - так она с ним полюбезничает, пококетничает - да и скормит диким зверям. Чево у ней там в башке - Зевс его знает. Но собой, стерва, хороша, Аид ее за ногу. Боги, говорят, зубками-то клацают - а ей хоть бы хны.

Аид
Ну, так и есть, глазом черен, ликом злобен и глядит вороном. Вечно все ему не так, не то и не в том месте. Богов задирает, богиням сквернословит и обещает сильно в жизни назвездрючить. Ну а со смертными, ясен пень, вообще антимоний не разводит - камешком по лбу, да с моста в Стикс. На что ни посмотрит, все сгноить грозится, лиходей, Зевс его порази. Сильно он обижен на судьбу, что не он на Олимпе заправляет, а брательник его, Зевсушко-отец, но и ему Аид строит козни как может - то навозу в амброзию подмешает, то обернется красной нимфой, глазки состроит, бедром вильнет - Зевсушко слюни пустит, руки распускать начнет, страстью загорится - а Аидушка хвать - и опять в себя превратится, так-таки в самый решительный момент. Зевс уже два раза чуть с инфарктом не слег, насилу Гера его выходила. Жалуется, бедная, что не выполняет супружеский долг - боится. Импотенция уже скоро разовьется. А Аиду хоть бы хны - знай, хихикает себе в кулачок да матюгает все кругом - и здесь ему не тут, и там ему не так. Оно и понятно - работка-то какова. Как с мертвяками намается, так сразу к Бахусу шкандыбает - а там, глядишь, и нектарчик, и нимфушки - оно, глядишь, от сердца-то и отлегнет.

Если бы я была мальчиком, я была бы кареглазым белозубым брюнетом метр-девяносто-четыре, с косой саженью в плечах, узкими бедрами, сексуальной двухдневной щетиной и железными бицепсами. Я была бы в стиле Boss или Lacoste, мне было бы года двадцать два, и сам черт был бы мне не брат. Я носила бы идеально белые свитера в обтяжку, джинсы от Cucci и шарфы от Gant, у меня были бы сногсшибательно дорогие ботинки, длинные смуглые пальцы с ухоженными ногтями и убийственно правильной формой лунки, Audi TT и два высших образования. Я знала бы, вдобавок к английскому, еще итальянский, арабский, французский и шведский, зарабатывала бы тысячи по четыре условных единиц в месяц, летала бы на уик-энды на остров Пасхи, и ранг у меня был бы ничуть не меньше ранга Льва Долгачева. Я отечески хлопала бы Топора по плечу и считала бы его своим младшим братцем, а Косте Инину подарила бы таиландскую рабыню, чтобы она у него убиралась и готовила бы ему вкусно кушать и ни слова бы не говорила, когда он предавался бы любовным утехам с разного рода барышнями. С Тонычем были бы хорошими знакомыми и безмерно бы друг друга уважали. Я любила бы точеных оленьеглазых брюнеток, хороший шотландский виски и Генри Миллера. Я была бы картинг-гонщиком, хакером, серфером, сноубордером, хартбрэйкером и еще умела бы импровизировать на саксе. Я бы ни в коем случае не курила. У меня была бы квартира в суперэлитном доме, а маму я бы вылечила в лучшей клинике Европы, купила бы ей красивую дачу в Малаховке и каждую неделю возила бы ей туда продукты и DVD с фильмами Феллини и Тарковского. У меня была бы библиотека в пять тысяч томов, ванна с джакузи и самая крутая коллекция мирового джаза. Я бы считала ниже своего достоинства лгать своим женщинам, и ни одна из них не могла бы сказать про меня, что я предатель, но каждой верилось бы в то, что именно она была моей the one. С Трепой мы были бы Бонни и Клайдом, с Дашей Черновой - Тристаном и Изольдой, с Олей Савиной - Ромео и Джульеттой, с Кристиной - Мастером и Маргаритой, с Инной - Томашем и Сабиной из “Невыносимой легкости” Кундеры. А я-Верочка была бы самым красивым романом себя-мальчика: мы встречались бы три года, и после меня она бы так никогда и нашла бы лучшего.
Дааа, я была бы хозяином жизни, и сама Аня Заболотная говорила бы обо мне: “Ооооо...”, и при виде меня женщины издавали бы сдавленный стон, а мужчины - завистливый рык. И я умела бы смотреть с прищуром, любила бы неприступных, писала бы культовые романы и на пару с чернокожим мачо Нарциссом великолепно читала бы французский рэп. Ясен Николаевич Засурский пожимал бы мне руку при встрече, а Нинель Ивановна Ванникова хранила бы мои рефераты дома в рамочке. Я с наслаждением набила бы морду Рикки Мартину при встрече где-нибудь на after-party одной из церемоний Грэмми, а свою первую несчастную любовь Сережу Демчука убила бы одним-единcтвенным взглядом, полным презрения, сарказма и чувства неоспоримого превосходства: поскольку это заносчивый самовлюбленный щенок, он бы не смог такого пережить и отравился бы таблетками.
Я пила бы на брудершафт с Серегой Безруковым, Рейнальдо Джанчини и Киану Ривзом; я дружила бы с Майклом Джексоном и считала бы его своим личным гуру, а Владимир Владимирович Путин...
Все, сейчас меня унесет. Привет от Хлестакова и Остапа Бендера.
Если бы я была мальчиком, я бы сегодня напилась.

Happy Zachitnik’s Day!