Тут свой сериал, такой, почти без слов: в отеле есть дедушка, предположительно немец, вылитый Вуди Аллен, в таких же точно очках, с лысинкой, крошечный, очень дружелюбный; есть французская пара совсем пожилых людей, лет по восемьдесят, дядечка, выглядящий как старый рокер, этакий Кит Ричардс, с хвостом, и его жена, совершенно седая маленькая старушка - они безумно похожи внешне, они ни на минуту не расстаются, не разнимают рук - а когда в кафе на берегу случаются вечера с живой музыкой, они приходят нарядные и принимаются танцевать.

Циничная мама говорит, что ей немного страшно на это смотреть, потому что ощущение, будто они сделают один неверный шаг, или их кто-то толкнет, и они рассыплются в прах; но на самом деле это невозможно трогательное зрелище, они были когда-то профессиональными танцорами, у них осанка, стать и удивительная слаженность. Они экономно танцуют, идеально попадают в ритм, улыбаются друг другу в процессе и, кажется, никого вокруг не замечают. Вчера меня попросили спеть в баре, они подошли и поблагодарили, и теперь каждый раз желают мне приятного аппетита или доброго дня.

Еще тут есть девушка, немка или француженка, не знаю, ни разу не слышала, как она говорит; она хрупкая, высокая, путешествует одна, приходит на пляж на каблуках и с маленькой вечерней сумочкой, всегда улыбается каким-то своим мыслям, иногда тихонько напевает - и почти не бросалась бы в глаза, если бы не гигантский, страшный, синий, во всю девушку дракон, вытатуированный у нее на спине - он начинается сразу под шеей и заканчивается на правом бедре. Это правда очень странное зрелище, египтяне смотрят со смесью ужаса и восхищения; мне она нравится и кажется ужасно смелой.

Еще тут есть русские мама и дочь, они немножко восточные, обе очень красивые и какие-то мягкие, женственные; у дочери смуглое стройное тело, они носит медные круглые серьги и платок, как Эрика Баду; по вечерам, к ужину, она надевает роскошную цветную испанистую юбку и каблучки, и распускает волосы, и делается Кармен. Я сегодня не выдержала и сказала ей, что у нее фантастический вкус. Она посоветовала маленький магазинчик на Кузнецком мосту.

Очень много детей, арабских, русских и каких угодно - и почему-то они совсем не раздражают, даже если орут или играют прямо у тебя на голове; это первое свидетельство того, что ты отдохнул - тебя почти невозможно вывести из себя. Как будто накопил достаточный балласт покоя и молчания внутри, чтобы тебя нельзя было разбалансировать.

Здесь у кого-то большой живот, у кого-то очень громкий смех, а у меня самый красивый мальчик на побережье; мы уехали вчера на дискотеку в город со всеми его друзьями, празднование четырехлетия самого модного диско в Шарме; ему, как любому черному парню, страшно идут банданы, бейсболки и кепки; вчера он был в белой, на один глаз, и танцевал, как водится, лучше всех. Он танцует везде, где ни слышит музыку, даже в автобусе, даже во время волейбольного матча, между двумя пасами; он любит подпевать, страшно фальшивя, честно предупреждая - вот сейчас я буду очень громко и очень плохо петь, но ты извини, я слишком счастлив, чтобы этого не делать. Мы ссоримся по пятнадцать раз на дню - почему ты меня не подождала? почему ты делаешь все по-своему? почему ты опаздываешь? почему тебя волнует, что про нас подумают эти идиоты? - и миримся минуты через три, "i'm so very sorry, hon"; он собственник, эгоист и страшная кокетка, но когда бывает ласков или в ударе, от него аж пространство начинает волнами расходиться, такое там высокое напряжение. Я думаю о том, что еще пару лет назад мне основательно унесло бы крышу, но теперь даже к Шику у меня только бесконечное умиление, такое, нянино.

Я буду, наверное, страшно скучать, но пока до этого еще очень далеко.

Какое невероятное унылое фуфло эти международные русские каналы; православие, самодержавие, народность, и эти непостижимые сериалы, где стыдно с первой секунды за каждого героя, за то, какими фальшивыми голосами они говорят, какими гелевыми заменителями плачут и какими кромешными идиотами выглядят. Мама не выключает телевизор; я только один раз просияла, когда увидела в новостях однокашника Баранова, он ходил в белом халате, что-то очень убедительно рассказывал про мировой кризис продовольствия и любовно перебирал батоны колбасы, развешенные в рядок.


Из меня так и не вышло журналиста, какое счастье.

Сегодня середина моего Египта; через несколько дней домой. Сегодня Чистый четверг и мама бесконечно торжественным голосом попросила меня вести себя благоразумно. Ну я и сбежала с Шику на дикий пляж, у него выходной сегодня, он спал до обеда, потом приполз, небритый, сонный и очень детский, за мой стол и сказал:

- Ну что ты творишь. Я тебе вчера раз тринадцать написал. Где ты была?

- Я сидела в номере, Шику, у меня нет роуминга.

- У тебя нет стыда, Вера.

Шику очень смешит меня; надо понимать, что у нас обоих сильно увечный английский, у него по американской попсе и фильмам про уличных танцоров, у меня по школьным exercise books; но иногда говорит дико официальным тоном:

- We are going to the disco tonight, together. And, lady - I accept no apologize.

Ну и понятно, весь спектр шуток про нас как ходячую рекламу United Colours of Benetton; выходит из воды испуганный, гладит себя по черной, как лакированное дерево, руке:

- Вера, я сгорел, по-поему.

Или там.

- Я знаю, я выбрал немного вызывающий цвет. Но зато бережет от солнца и воду отталкивает.

Мама вежливо интересуется, не забирается ли он по ночам обратно на пальму, откуда слез. Я пока не располагаю такой информацией.

Шику модник; он носит D&G и Emporio Armani, безумные клепаные майки, низкие джинсы, бриллиант в ухе; он золотая клубная шармская молодежь, таксисты тормозят посреди дороги, высовываются по пояс из окна и кричат ему - Шику, салям!

- Look, I'm popular. Everybody loves me. Even you.

Я много плаваю, много бегаю, много смеюсь, каждый день переживаю болезненный и подробный лечебный массаж; сегодня пятый раз, у меня любимый массажист Ахмед, он профессионал, это чувствуется; сначала болело все и везде, теперь ощущает себя как-то, как раньше никогда не ощущало. Я дерусь с узкомордыми, вытянутыми, самодовольными египетскими кошками, пью хороший египетский какао по утрам и мне даже не с чем себя смирять, не в чем себя утешить - куантро стоит нетронутый, никакой печали, даже светлой, даже с видом на залив.

Прочитала за два дня весь роман Гришковца "Асфальт". Роман хороший, видно, что "мальчик очень старался"; мне диковато и страшно думать про жизнь околосорокалетних мужчин, для меня это какая-то потусторонняя реальность, очень далекая, тусклая и недружественная; но он так написал, что я очень прониклась, местами так сильно, как не хотелось бы.

Теперь в город; оставайтесь с нами.

Надо было, конечно, для полноты картины взять с собой футболочку, подаренную в Киеве Сашей Гетьманом - чтобы я, значит, сидела на берегу Красного моря в обнимку с арабским танцором, который выглядит в точности как Майкл Джексон времен альбома "Thriller", а на груди у меня был суровый Кобзарь и белым по черному:

"Кохайтеся, чорнобровi, та не з москалями!"

Тут много украинцев, кстати, - с некоторых пор они мне куда больше братья, чем были всегда - когда кто-нибудь говорит "ходы сюды, Лизок" или снимает на камеру жену, "як вона заповзаэ у лiфт" - меня большой нежностью обнимает, безадресной, но сильной; вчера ночью в одном из самых пафосных дискобаров Шарма текилу нам с Шику - а Chico тут по-португальски транскрибируется - наливала девочка Stella, и что-то в ее акценте заставило меня спросить не по-английски:

- Ты из Украины?

- Да, из Киева, - сказала она и мгновенно перестала улыбаться, - но уже давно там не живу.

С дискобаром было смешно - Шику на входе оторвал с моего запястья оранжевую бирочку all inclusive, чтобы провести меня не как туриста - и мне поставили печать.

Сегодня утром я прихожу на ресепшн за новой биркой. Протягиваю руку, Мохамед, тот самый, портье и сисадмин, закрепляет новую, а на ладони, значит, размытый след от печати.

- Hard Rock?

- No.

- Pacha?

- Yep.

- You went to the disco yesterday! And didn't told me! You were not alone, were you?

Я смеюсь.


Этих людей очень просто сделать счастливыми - вчера дядька-живая-музыка, вытащил меня на сцену, увидев, что я подпеваю - и мне пришлось петь несколько песен подряд, потому что бар никуда не хотел меня отпускать. Теперь управляющий баром дарит мне по цветку везде, где ни встречает - скромно кладет на стол или в пляжную сумку и сообщает "Flowers for my personal Celine Dion".

Что до Шику, то он красавец, что уж тут. Красавец, танцует как бог, роскошно смеется и изумительно врет; сбежали вчера в город вечером, пели друг другу молодого как раз Джексона, читал мне арабский рэп - арабский рэп вещь очень захватывающая. Представьте себе Эминема, через слово вставляющего "хабиби".

Отношения между "разделять наши плееры, которые переплелись наушниками" и "запихивать друг другу лед за шиворот"; ясли-сад. Мне очень не хватало такого, видать, все то время, когда что ни роман - то какое-то чудовищное, мучительное и досадное недоразумение.

Я грохнула сегодня фотоаппарат о камни, случайно, и там что-то отказало, так что я ничего даже не смогу показать.

Хотя оно наверняка к лучшему.

Чико днем носит шорты защитного цвета, белую бандану и очки, выглядит как парень из латинского квартала; вечером переодевается в черную рубашку с воротничком-стоечкой, брюки и туфли. Я не сразу его узнаю.

Он и правда танцор, я не ошиблась; днем учит латине, вечером танцует брейк. Волосы у Чико вьются мелким бесом, а сам он темнее ада.

- Чико, что в тебе за кровь?

- Я наполовину египтянин, наполовину турок.

- Я думала, ты с Кубы или Ямайки.

Смеется.

- Это не мой цвет, Вера. Мой вот. - выворачивает руку, тычет во внутреннюю сторону предплечья.

- Dark chocolate.

- Exactly.

Потом тоже.

- А дети тоже будут dark chocolate, Чико?

- (смерив меня взглядом и что-то прикинув в уме) Нет, светлее. Кофе с молоком.


Мы друзья с ним - мы сбегаем в город после обеда, шаримся там, сидим треплемся на берегу залива и перешучиваемся через стол во время ужина; он хочет отпросить меня у мамы и увести танцевать в город. Чико не знает русского вообще - хотя у него была русская девушка, трагическая, как водится, любовь.

Мама Чико недолюбливает, он выглядит для нее сущим чертом; она грозит ему пальцем издалека и называет обидным словом "кочерыжка".

От меня отстали мои демоны. Я научилась сидеть на берегу, слушать музыку и не думать вообще ни о чем.

Теперь вот пойду потанцую.

Это происходит так: Ахмед повязывает поверх своих серых рипкёрловских шортов с розовым черепом черную набедренную тряпку со стразами и выходит на пляж учить танцу живота. Вокруг него собирается пятнадцать престарелых красоток в купальниках - и принимаются учиться. Ахмед дивно, по-гейски красивый египтянин, он цвета какао, у него треугольная спина, широкие плечи, узкие бедра, каждый мускул лоснится на солнце, ресницы завиваются, он крутит восьмерки бедрами, пускает волны по телу, делает всякие болливудские движения руками - от него невозможно глаз оторвать. Потом включается латина, Ахмед повязывает черную тряпку на шею и начинает танцевать латину - и бедуин, который все это время молча наблюдает за представлением, спрятавшись за свою флегматичную верблюдицу, которую он сдает желающим поминутно - забирается на верблюдицу же непосредственно, черный как ночь, с длинной своей белой ночнушке и чалме - и начинает отплясывать, стоя между двух горбов. Верблюдица жует и переступает длинными костлявыми ногами, чтобы не потерять равновесия. Престарелые красотки дергают ручками и ножками. Я сижу на шезлонге лицом в колени и хохочу громче музыки.

Мне хорошо здесь.

Тут никто не соблюдает личного пространства, это мои братья: только в Египте человек, разливающий напитки, может перегнуться через свою стойку и ущипнуть за курносый нос крупную русскую тетку, наливающую себе чаю - и та расхохочется. Только здесь мальчик, которому хочется, чтобы ты обратила на него внимание, вытаскивает у тебя, дремлющей на пляже, из уха наушник, слушает в нем Несчастный случай секунд пять и начинает тихонечко подпевать. Только здесь Чико, черный, как пожарище, подходит сзади и тыкает пальцами в ребра с двух сторон - и убегает, смеясь, только пятки сверкают. Он мстит - он сегодня играл в волейбол, а я вышла из моря и выжала на него, разгоряченного, мокрые волосы. От него, кажется, даже пар пошел.

К нам с мамой сегодня в кафе подошел старикан и завел речь издалека - вот, представляете, мой друг совершенно Вами пленился, боится подойти, выслал меня. Потом подсаживается друг, унылый лысеющий браток с вискариком и говорит - меня зовут Миша. Можно Майкл. У меня, видимо, в этот момент так характерно перекашивается лицо, что он говорит: Мне кажется, Вы уже слышали это имя.

О да.

Старикан минут через семь знакомства выдает прекрасное: "Вера, Вы же абсолютно не красивая. Совершенно. У Вас же нос - на него можно пальто повесить. Но сколько же в Вас шарма! Ей-богу, будь мне на сорок лет меньше...".

Я оставляю старикана и братка на маму и ухожу в номер, по дороге размышляя, сколько же во мне шарма.

Шарма во мне очень много, это правда; я пятый раз в Шарме, и мне не надоедает. Шарм про меня город; по ночам поют муэдзины, перекрывая диско с побережья, все красивые и распиздяи, все улыбаются, никто не любит работать, все хотят секса и бабла, открыто и бесхитростно, у самого строгого портье, лет тридцати пяти, телефонная заставка - два слипшихся розовых сердца.

Чико зовет меня в Хард Рок кафе в городе, а у меня остается четыре минуты в сети, и я подружилась с мальчиком из Англии, Гарри, ему лет восемь, ему заплели египетские косички, и он страшно злится на медленный интернет.

Доброго вечера мне и Гарри.

Mohamed vynul iz menya vsyu dushu i v itoge, konecnho, usadil v podsobku za svoi sobstvennyi comp - kotoryi ne znaet russkogo voobshe.

Mohamed umnyi sisadmin - on po krayney mere v kurse, chto esli chto-to ne tak - comp nuzhno perezagruzit. Nu my i perezagruzhali. Raz 15.

Ya lublu etu naciyu - ona voobshe ni o chem nikogda ne zamorachivaetsya. Tut net ponyaniya "srochno nuzhno": poprosil - podozhdi poldnya, vse budet. Tablichka "Pull" po obe storony dveri v restoran - pritom, chto otkryvaetsya ona strogo v odnu, konechno. Ponimaete, da? )

My segodnya celyi den' ne videlis' s mamoy, bylo schast'e - ya valyalas' v odinochestve, slushala vseh podryad, ot Jamiroquai do Tat'yany i Sergeya Nikitinyh, vspomnila pochemu-to, kak uezhala iz Kieva v yanvare, pozvonila iz poezda novoi bolshoi lubvi, i ona, vzdokhnuv, skazala: "Ty eshe kakoe-to vremya pozhivesh vo mne". Ya, ponyatno, umerla v nem pochti srazu, no delo dazhe ne v etom - umeet, stervets, formulirovat'.

Tut nevozmozhno sebe vrat', sovsem, i eto katastrofa - ni spasitel'nogo Buzina, ni Yashi, ni podrug, ni Faqcafe, voobshe nigde ot sebya ne spryacheshsya; ty ostavlen odin protiv vseh svoih demonov; demony u menya veselogo nrava, no ya pravda ne dumala, chto oni tak nakinutsya v pervyi zhe den. Ochen medlennoe vremya v Sharme. Za sem' chasov na plyazhe uspevaesh vspomnit' stol'ko vsego pro kazdogo iz svoih slishkom krasivyh malchikov, chto potom ne znaesh, kak postupit' s takim kolichestvom lubvi i gorechi - nikomu dazhe ne pozvonit', chetyre baksa minuta, da i mogla by - ne stala by. Hodish, ulybaeshsya, kak durak, gryzesh nogot' bol'shogo paltsa. Ety shustrye rebyata s pervogo dnya znaut, kak tebya zovut, i kak-to, vidimo peredayut etu informatsiyu po poberezhyu - neznakomyu cherniy muzhik s podnosom sprashivaet u tebya, zadumavsheysya: Vera, kak dela? - i ty edva ne davishsya vosduhom.

Ya uzhe zagorela nemnogo. Ya schastlyvyi rebenok - tut dayut est', spat', plavat' i dumat' vdovol'. I animatory, da - egyptyane, odin Ahmed, korichnevyi, drugoi Chico, sovsem cherniy, v temnote razli4im po belym kedam, shortam i zubam. Horoshiy, dvigaetsya kak professional'nyi tantsor. Ochen zarazitel'no smeetsya, mne primerno po plecho. Est' za kem nablyudat' iz okoshka massagnogo salona na beregu, poka temnye paltsy so svetlymy nogtyami pereschityvayut tebe pozvonki.

Bol'shego ne nado.

В Шарме плюс тридцать два и зной не спадает к вечеру, я сижу в красном платье у доисторического, как водится, компа в лобби и печатаю по памяти, тут только арабская раскладка.

Я люблю Шарм, тут солнце всегда, когда бы я ни приехала. Это слишком просто, наверное, но я вообще фанат очевидностей - только предельно прямые формулировки, только теплые берега, только очень красивые мальчики.

Я купила бутылку куантро в шереметьевском dufry, и теперь ничто не сможет отравить мне отдыха; тут странновато в отеле, ругались сегодня до хрипоты с персоналом и друг с другом; вообще, приходится признавать, что отдыхать с мамой - значит отдыхать в плохой компании, но есть вещи, с которыми нельзя совладать никак иначе, кроме как смириться.

У меня в айподе 82 фотографии Дзе, и они всплывают произвольно при включении - я залипаю каждый раз минуты на две, забываю, зачем достала. Надо было бы залить еще мишкиных, и если бы они всплывали попеременно, я бы вообще со временем отучилась бы думать и говорить - все стало бы идеально.

Немцы смотрят матч по телевизору в баре на берегу, а русская веселая братва, татуированная сплошь, сидит перед немцами, обнявшись, и во всю глотку поет "А белыыый леееебедь на пруудууу качаает паааавшую звездууу - на тооом пруду, куда тебяяя я приведууу".

Я дома, кажется.

hello: VERA
how are you babey? i don't have to special word to say for you how i miss you and i'm alone with out you here but i have to remimber all the time you are dance here all this time in my maind and i have to tell you i nevar forget you forevar babey .
pelive me if i have to say you are a friest one i have to feel for her same thing special mabey you say i'm lair but i'm not when you come again here you see like you leave and i need you know when you have to hug me and the 1 minute you have to dance with me in the bar an tell you come again i nevar forget this feeling it's looks like i'm friest time i have to tuch one lady i dont know why ? but i have to feel same this special i nevar feel befor .


Это треть письма только.

Это мы вчера попрощались с Заки, любимым моим барменом из соседнего отеля, он уже дома.

Он ничего такого не имеет в виду, они так изъясняются просто.

Шла вот сейчас от номера до интернет-кафе, послеполуденное солнце, Шарм сонный, все разошлись спать после моря, и все снимала на видео, мальчик зарывает себе ноги в песок, люди играют в волейбол, охранник разговаривает с чуваком в белой длинной бедуинской рубахе, раздатчик полотенец ссорится с немцами, кто-то едет на велосипеде, кто-то кричит мне по-английски - детка, я тот, о котором ты всегда мечтала; еще есть чувак, который каждый вечер кричит мне - Вы что-то потеряли, тыча под ноги, и теперь у нас игра, кто успеет крикнуть это первым.

И Yasser, конечно, як же ти тут без мене, гарнесенький, я ж тебе вже кохаю, буду сумувати за тобою до очманиння, как говорит Оля; ничего опять не останется, манера только вот эта улыбаться, отводя глаза смущенно, и походка такая, характерная для высоких парней, чуть сутулая, широкие плечи, узкие бедра, удаляющийся треугольник спины в белой рубахе; привычка интересоваться "Are you crazy?"; Yasser темен, как ночь, яркие белки глаз и зубы, и еще то, как на арабских руках, длиннопалых, с крупными светлыми ногтями, с шершавыми ладонями, смотрятся крупные серебряные кольца и стальные браслеты от часов - душу можно продать; я четвертый раз в Шарме, и вроде не маленькая уже, что ж меня всегда так гнет-то в последний день, как будто никакого счастья не бывает, кроме этого.

Yasser-Yasser, мама, говорю, так и умерла бы с ним в один день.

- Я Вам это легко устрою.

И еще смешно.

- О чем говорить-то с ним? Есть, спать? Он даже не сможет прочитать, что ты пишешь.

- Вот это большое счастье как раз. Можно наконец писать все что хочется.

- Но морду-то бить будет все равно, чисто для профилактики.

Рыжая пишет: "Тут серо и дождь, Вера, ты еще русская девочка, а вот за что страдаю я? Нас несправедливо выгнали из Египта, я считаю". Не бузи, пишу, богоизбранный народ. Мы сами себе Египет.

So the Lord said - go down,
Moses,
Lay down in Egypt lands.

Вчера был праздник какой-то в городе, огромный оркестр, за оркестром полсотни людей в белых одеждах с дудками и мальчиков пятнадцать танцоров, в этих их длинных лоскутных юбках, которые они крутят, красота безумная, а потом салют над городом - и птицы начинают метаться, перепуганные, тоже такими, букетами в небе.

Столько людей - и никто никогда не видел снега. И не увидит. И объяснять даже бесполезно, что это такое.

Придумать бы что-нибудь, чтобы не было так грустно.

В какой-то момент совсем перестает парить, что тебя ждет по приезде. Ждет довольно зеленая тоска, на самом деле, но разве бывает на свете зеленая тоска, когда тебя узнают все аниматоры окрестных отелей, затаскивают в бар, вручают бокал рома с колой, звонко шлепают ладонью в твою ладонь; когда каждый полицейский в городе пританцовывает на рабочем месте; когда арабская девочка лет двух за столиком напротив изучает тебя неотрывно, пока ей ложкой закладывают в рот вкусное - она смотрит на тебя, смешно выпучив губешки, и вдруг спрыгивает и начинает прятаться папе в колени, если ей разулыбаться; когда по всей дороге от отеля до центра маме кричат - Привет, мама! - и очень переживают, если вдруг встречают тебя без нее, а ее без тебя; когда среди здешних мужчин есть толстые, курчавые, коротко стриженые, крутобровые, очкастые, смешные, роковые, юные и пожилые, но ни одного - некрасивого, незапоминающегося, неяркого; когда Yasser устало говорит "Иди сюда", вручает русскую шоколадную конфету и отправляет дальше, мол, вздорная у меня девица, но уже родная; когда какие-то дикие сиреневые рыбины, и желтые, и полосатые, и черные с отливом в синь, пучеглазые, деловые, проплывают у тебя между коленей прямо, ничего не боясь; когда приходишь, а море обиделось и ушло, мол, вы достали меня, пойду я, вода упала метра на два, кораллы торчат гнилыми зубами из воды, морские ежи беспомощно тычут иголки в воздух, в ста метрах от берега я иду по дну и трогаю пяткой выложенную садовой плиткой надпись "ПИТЕР!" и думаю про Ксанчега; какая Москва? где это вообще? Я цвета Бейонсе в лучшие годы, цвета хорошей, правильной курицы-гриль, меня любят тут просто за то, что я есть, я танцую, я не злая и люблю улыбаться, и ничего не надо никому, ни дипломов твоих, ни регалий, ни даже денег, денег не убудет, но ты посиди со мной, красивая, просто посиди, не уходи никуда.

У вас там полторы рабочих недели миновало, а у меня тут совсем иное летоисчисление, в день по полжизни происходит, компьютер в центре города мне сам предлагает мой ник в почте и метку "Шарм" - понимаете ли вы? Этот город такой же тактильный маньяк, как я - если кто-то нравится ему, так он обязательно ластится, виснет на локте, запускает в волосы всю пятерню.

Послезавтра домой, домой.

Вот у вас почти нет шансов, мои милые околополярные друзья, когда-нибудь увидеть меня танцующей танец живота; я с трудом могу себе представить такую пьянку, где вдруг кому-то придет в голову поставить какого-нибудь Амара Диаба, к примеру; а тут мне полчаса назад аплодировал весь отель, и подходили потом даже отдельно поблагодарить; Yasser вздымал бровь и излучал почти мужнину гордость, хехе.

Идеальные отношения; три взгляда за день, два слова, цветы, которые он передает маме, когда не видит меня; воспитание чувств, я гордая, он гордый, кто первый сдастся и подойдет здороваться; я побеждаю не всегда; обиды, разборки, все пироги, все на уровне не столько глаз, сколько бровей и затылка; и тем не менее, полная иллюзия присутствия, дорогие друзья. Как в хорошем кино.

Гордость, надо сказать, большая берет в Шарме за русского человека: мама в начале нашего отдыха выплыла как-то на берег и говорит - Вера, там у буйков какие иероглифы на дне выложены мелкой садовой плиткой, я не могу прочитать.

Я плавала-плавала у буйков, вошедший в положение чувак стащил себя маску, моя хуже; так вот иероглифами на самом деле оказались аршинными буквами выложенные "ТАНЯ", "ЛИЗА" и "МИША", такой плиткой мостят дорожки в отеле, ребята день убили, не меньше.

Нашла идеальный способ сильно себе понравиться: у меня тут мораторий на косметику, я десять дней не притрагиваюсь ни к туши, ни к пудре, ни к помаде, а сегодня сдалась и накрасила ресницы, так весь город встал на дыбы.

Это несмотря на мой экзотический цвет даже. Издалека я произвожу впечателние объятой пламенем.

Я тут много очень много думаю, на самом деле, все далеко не ограничивается жизнерадостным трепом, на который я стала так щедра в жж; еще много музыки слушаю и внимательно смотрю европейский VH1.

Без сомнения, песня здешнего моего скоропостижного лета и вашей тамошей медленной весны - это Nelly Furtado & Timbaland "Say It Right". Не знаю ни одной женщины, которая выглядела бы шикарнее в момент произнесения фразы "You Don't Mean Nothing At All To Me".

Судите сами.

Когда у мамы хорошее настроение, никто не уходит живым.

То есть вот она сидит на своем лежачке, жизнерадостная такая старушка в кепочке, и говорит:

- Вон зубы какие у девочки, смотри. Как у японца. Хочется дать щепку пожевать.

- Мама!..

- Или вон какой пошел прекрасный. Прямо вчера только с пальмы слез.

- Зато очки у него крутые какие, смотри.

- Под пальмой нашел.

Я не говорю уже о том, как я подыхаю от смеха, когда мама изображает мне рыбу ската, судьбоносную встречу с которым пережила с утра, исследуя подводный мир.

- Это вот оно лежит в пыли-то, и шевелится так. - Мама шевелится. - Но главное! Он весь такой вроде нейтральненький, да? А по телу у него, - показывает где, - вот такие вот веснушки бирюзовые!!!

Мама имеет успех в городе Шарме, умело осаждает моих потенциальных женихов, бросая "у тебя столько нету", и - ! - таскает меня с собой на танцы; мы маленькое гастролирующее цирковое семейство на самом деле, все русские в радиусе тридцати метров давятся хохотом, слушая наши разговоры.

В отель приехало сразу штук тридцать арабских семей, объемистые щеки из платков, за каждой по четверо-пятеро, мал мала меньше. Мама качает головой:

- Смотри вот. Стоит одна, как Родина-мать, а они с нее гроздьями осыпаются.

У нас в соседнем номере поселился будущий Муссолини, такой чувачок годовалый, который любит забраться на перила балконные и оттуда громко вещать неожиданным басом - Вава! Бабабаба! О!; он любит делать это ровно тогда, когда мы с мамой, сладко откушав пиццы и приняв по бокалу кампари на грудь, собираемся спать после моря.

- Какой неутомимый ребенок, - говорит мама, но слышно только шипение. - Дай Бог ему здоровья.

Yasser красавец - никакого в нем нет ни египетского лакейства, ни навязчивости, он вполне себе такой хозяин жизни, человек в белой рубашке, только глаза очень детские.

- Я обижен очень.

- Что такое, детка?

- Ты не зашла вчера вечером на пляж. Я ждал. Я грустный.

- Катастрофа, чувак. Все зло от женщин.

- Я люблю тебя.

- Это бывает.

Рыжая пишет:

- Вера, ты там не потопла случайно?

- Не дождетесь!

Эльвиру Павловну поздравляю с днем рождения, "обнимаю Вас из Египта, у меня длинные руки".

- А ноги - ммм, - парирует Эльвира Павловна. - Я женщина, и то волнуюсь.

Эльвира Павловна! Мы наконец в масштабе с Вами, Вы чувствуете? В идеальном соотношении, один к двум: Вам сорок два, мне двадцать один, Вы большая мудрая рыба, я поменьше и поглупее; я, скажем, Немо, а Вы тот чувак, который его спасал из аквариума. Я люблю Вас очень, Эльвира Павловна, и чистой Вам воды, и вкусного планктона, и много квадратиков таких, пляшущих, на которые делится солнце, преломляясь в толще воды.

Смешные подкаты у них - "Basketball player! Welcome to Egypt!" или, завидев креститк у меня на груди, через улицу - "Oh! I so love Christians!"

Особенно на ужин, ага.

Осталась треть примерно, я люблю задремать на пляже, думая о том, как приеду и буду кататься с Рыжей по городу, и мы будем хохотать на всю кофейню где-нибудь; Рыжая в Москве подарила мне шизофренически оранжевую футболку, на которой нарисована дикая девица с головой в форме сердца, и подписано "Lady 'Love Me Forever' Is Back" - довольно злая ирония, если вдуматься, но очень про меня; я хожу в этой футболке по пляжу и тычу пальцем в надпись, если кто вдруг начинает спрашивать у меня что-то вроде "Where is your boyfriend?"

Меня только сейчас по-настоящему отпустило, кажется; строго говоря, только такой, как сейчас, я себя и люблю - со спаленными щеками и носом, пританцовывающей на каждом повороте, глупой, легко смеющейся, спать, есть, плавать, делать ручкой; Yasser, не оборачиваясь дергает меня за кофту, когда я вхожу в столовую; долго, старательно выводит что-то типа "хабиби" вязью на бумажке и мне отдает; говорит "так-так", когда я приобнимаю кого-нибудь еще; этого вполне хватает, чтобы улыбаться, вот честно, я старенькая, мне много не надо.

Вчера пришла, отобрала у него какую-то книгу учета, где мелкой убористой вязью исписана страница за страницей, и стала фотографировать почерк - они минуту стояли с другом поодаль, не решались, потом все-таки подошли и - аккуратно перевернули мне книгу.

У меня столько прекрасных детей, вывесок и рыб в фотоаппарате, что вы едва ли не захлебнетесь, когда я приеду.

Сейчас вот, например, мальчик из интернет-кафе поет мне какую-то арабскую песню, которая льется из колонок, и смешно складывает губы трубочкой.

Немножко глупостей, как обещано.

( Read more... )

Благодать покинула мой отель - в нем отрубили сеть и не включают. Я сбежала в Наама Бэй, тут все побыстрее, и на клавиатуру наклеены кусочками пластыря русские буквы, очень смешно; но это самое пекло, ребята, это узкие улочки и лавчонки, ни одного европейца, никто меня не спасет, если что.

Они могут звонить в пять утра прямо в номер, вычислив его по балкону. Ох ты гой еси, мое прайваси! Я говорю в трубку "What the fuck?! Иди спи, сволочь!" - но это не остудит их пыла. Кипящая смола?..

Мой высокий и статный, последняя стародевическая отрада моя; заходишь в столовую и глазами начинаешь искать его невольно, а он это видит, зараза, и торжествует; вечером надевает кожаную куртку, становится весь из себя Призрачный Гонщик, может пройти мимо меня, сидящей у бассейна с книжечкой, спросить "Почему одна?", взять мою ладонь и по-свойски отсыпать в нее немножко тыквенных семечек.

Его зовут Yasser, я кричу ему "Yes, sir!" и беру под козырек; он смеется.

Я бы вышла за него, но он взвоет же и сбежит. Я же знаю.

Я устаю понемножку, мне домой бы уже; но вот сегодня только половина отдыха. К. пишет мне гомерические смски, есть девушки, которых угадаешь по первой фразе, даже если не определится номер - "Выпила паленый йогурт - больше не принцесса"; "отказала тут одному с роскошным букетом - решила не портить карму. Его." К., я тебя люблю очень, я это прилюдно заявляю.

И еще вот - никогда не пишите стихов на голодный желудок. После ужина в отеле они покажутся вам гнилым декадансом.

На самом деле все не так и плохо, правда же. )

Высокий такой, статный - с меня примерно ростом, на самом деле, но здесь это высокий, они все по грудь мне; носит только кипенно белые рубашки, ходит, заложив руки за спину; когда я прохожу мимо с присущей мне мордой кирпичом, говорит негромко, по-русски - "Можно вопрос?" - Нужно. - "Ты чего такая грустная?" Если я беру, например, большую тарелку из стопки и вижу, что она в разводах, кладу на место, беру другую, он подходит через секунду, выхватывает ту тарелку и отдает ее мальчику-поваренку с каменным лицом, мол, унеси, и чтобы глаза мои не видели.

Все это очень смешно.

Сегодня ко мне проникся еще один представитель дружественного арабского народа, лысый, дизайнер, изучает искусство и пиар в Каире; может, намотав цветастую тряпку на голову, пройти под моим балконом, разговаривая по телефону, не оборачиваясь, и зашвырнуть мне на балкон ярко-алый цветок. Попадает безошибочно, восхищение берет.

В такие моменты я чувствую себя очень, очень старой, почему-то. Совсем Тортилой. Прямо как будто пузо во мху.

Такое долгое безлюбовье сделает из меня мадам Грицацуеву, я чувствую. Мне сегодня -дожила! - снился секс с темнокожей, кудрявой shemale - так я чуть не рыдала от нежности.

Я читаю здесь Петра Вайля, "Стихи обо мне", и, вы будете смеяться, много думаю о сути поэзии.

Вечер в Шарме: просто прикройте глаза и увидьте меня здесь, уже коричневую, в белой маечке, за стареньким монитором в и-нет кафе, пятнадцать фунтов полчаса, старый седой араб в очках, с газетой, в качестве сисадмина; сумерки густы, пряны, можно стаканом зачерпывать и пить; отовсюду тянет то оливковым маслом, на котором жарятся овощи, то мясом, то благовониями; и эта бесконечная музыка, вьющаяся, переливчатая, не смолкающая ни днем, ни вечером, начинаешь натурально беспокоиться, если вдруг ее не слышно; скрипки вот эти, и голоса томительные, будто трепещущие на ветру.

Расскажу вам любимое, чтобы вы там не грустили. Тут много итальянок, пожилых, коренастых, болтливых; так вот они когда встают с лежаков и идут к воде - ядрено загорелые, почти черные - у них под попами белые улыбки. Такая складочка между ногой и ягодицей, она не загорает, пока лежишь, но видна, когда идешь. Встают семь итальянских старушек, и все такие улыбчивые, в смайликах. Восторг.

Это кровно моя страна: тут тоже никто не хочет работать, а все хотят любви и халявных денег в больших количествах. Каждый раз, когда бровастый чувачок из персонала самозабвенно скалится мне десять минут, а потом горестно роняет башку в ладони, когда узнает, что ему придется нести мне пиццу в номер, я хочу обнять его как родного - да, дорогой, я тоже та-ак люблю людей, пока они меня о чем-нибудь не попросят.

В соленый, распаренный сон между морем и ужином мне снится молодая индийская поэтесса, тонкая, прекрасная, помирающая в Париже то ли от СПИДа, то ли еще от чего, и тратит деньги только на книги и дорогие глупости, а другая, тоже поэтесса, увещевает ее; и мальчик, разбившийся в автокатастрофе, ему делают переливание крови прямо в автосервисе где-то, кровь течет мимо банки, он лежит, и ему снится, что он выходит на сцену и кашляет, надсадно; публика просит еще, он кашляет снова, публика бисирует, так повторяется раз за разом, пока он не говорит - мне хватит, и умирает.

Когда ты такой пустой и гулкий, как здесь, здравствуй-небо-море-облака, внезапно приходят ответы на вопросы, которые и заданы-то были непонятно когда, если вообще были; просыпаешься, например, идешь умываться в ванную, поднимаешь голову и от воды и вдруг видишь - а тогда вот, два года назад, только ты и была виновата. Больше никто. Это ты делаешь их сволочами, ну подумай. Им не остается выбора.

Ну и всякое.

Я люблю здесь одного арабского мальчика, кстати. Он черноволос, смешлив, глаза угольями и губы совершенно немыслимым бантом таким, раковиной, не знаю. Он прекрасен. Ему от силы три. Сейчас он зашел в интернет-кафе и тычет пальчиком в монитор. Сразу за моей спиной. Стоит смотрит, приотворив губы. Говорит "ос!"

Я вас не достала еще, нет? Вы там вообще замечаете мое отсутствие? ))

Распорола ногу о коралл. Красивая такая прямоугольная дыра в ступне, кровавый след по пирсу. Больно не было, потому что соль, но хожу теперь уточкой, "ранетая", как говорит мама.

К маме на балкон каждый день прилетает одна и та же птица, утягивает башку в плечи и отрубается. Иногда разговаривает с мамой, говорит "курлы, курлы". Мама называет ее "горлица", выбегает с нею здороваться, причитает, обстоятельно жалуется на дочь. Это гомерически смешно. Когда горлицы нет, мама тоскует и озирается.

В Шарме воскресенье, в каждом втором кабаке живая музыка и бэллидэнсинг - сильно, кстати, жалеющий живота своего, я все-таки и то постарательней танцую, сегодня вот в отеле вытащили за руку, пришлось жечь, все аплодировали. Дискотека через полчаса, надо покрепче перебинтовать ногу.

Мы с мамой испеклись уже как рожденственские индейки, еще немножко и вынимать из духовки, хрустящая корочка буквально напрашивается.

Арабы любят меня все сильнее. Уже просто шагу нельзя пройти. Мама говорит: "Ты идешь по пирсу, а у них аж масло из глаз начинает течь".

Сильный образ. В Москве от меня ничего ни у кого не течет из глаз, кроме неизбывной иронии; это правильно, наверное, но устаешь.

Адски скучаю по Катько, Йолке и хочется сразу по возвращении приехать обедать к Косте с Юлей. В моем отеле нет анимации и русских девочек младше сорока пяти и легче тонны, поэтому мне скучновато здесь; не сбежишь ни к кому в комнату для стаффа поздней ночью, ничего не сделаешь не по распорядку; буквально нечего будет девочкам рассказать.

Хотя все только начинается, по большому-то счету.

Вышли из шармского аэропорта, а за нами Лев Лещенко, статный, но сильно побитый жизнью. За ним персональный автомобиль и свита, хотели попросить подвезти.

Сегодня на пляже точеная, узкая, смуглая арабская женщина потеряла ребенка - старшая при ней, а младшая пропала, бегала по побережью, кричала диким, раненым голосом, весь персонал поставила на уши - когда через час девочка нашлась, она еще не могла поверить, бежала и кричала, а за ней весь пляж, долго, через всю бухту; и вот ведут детку, а она с разбегу падает в песок коленями, обнимает ее и плачет. И все плачет, и никак не успокоится. И весь пляж смотрит.

А у мамы случилась любовь в отеле, девочка двух с половиной лет, красоты неземной; мама теряет волю при виде маленьких детей; она вчера ее еще присмотрела на ресепшн, попыталась пристать, но детку быстро увели; сегодня на пляже мать кричит ей - Настя, леденец только свой не урони в песок! - и мама говорит шепотом: Все. Она Настя. Можно подкатывать.

Мама, детский пикапер. Любовь была короткой, Настю увезли в аэропорт два часа назад.

Айпод шаффлом выдает мне только лето, от старенького Лени Агутина до Жоао Жильберто и Кафе дель Мар, а потом вдруг "Кладут асфальт на площади Восстания" Иващенко и Васильева. Очень странно думать, что где-то есть Площадь Восстания, когда солнце сквозь тент ложится на тебя ромбами, и кожа делается как ткань.

Была в Наама Бэй, только что оттуда, ничего даже спрашивать не надо, "вернулся в свой город, знакомый до слез". А вот там мы когда-то целовались даже с юношей по имени Мохаммед, а вот тут мы танцевали, а чуть подальше пили чай с Хусейном. Жалко только, что волшебство слабеет со временем. Летать не летается больше, почему-то. Не царствуется.

Два молодых арабских мальчика, красивых, несутся через толпу туристов, слушая что-то с одного плеера, и одновременно высвистывают одну и ту же мелодию.

Мама сейчас достала из сумки конверт с египетскими фунтами, чтобы дать мне двадцатку на этот пост, и проходящий мимо араб-менеджер вскинул руку: Деньги не хочу! не хочу!

Такие они солнечные, эти ребята. Те, что постарше, в рубашках подороже, плюшевые, в бородках-эспаньолках, с пузцом, с ресницами, пальцы унизаны кольцами; те, что помоложе и вовсе молодые боги, литые, смуглые, губастые, лощеные; один такой пришел сегодня на соседний со мной лежак, бросил сумку, вскрыл пивка и закурил длинную, тугую кубинскую сигару, и дымом заволакивало шезлонги. Я фотографировала его украдкой, из-под руки, а он играл такого утомленного мачо, курил и смотрел на горизонт.

Две цитаты можно взять эпиграфом к нынешнему моему Египту; первая из БГ, про других русских в Шарме:

Когда в село войдут пришельцы,
Я их брошу в тюрьму:
Нам, русским за границей,
Иностранцы ни к чему.

И вторая, из песни "Людикаклюди" Несчастного случая, характеризующая все мои (чуть не написала - наши) отношения с тем-кого-нельзя-называть.

Но разница наша
Ничто на проверку.
Нас только сблизила эта вода.
Вопрос только в том, кто окажется сверху
Потом, в иерархии льда.

Когда ударит мороз.

Прикиньте, вот это вот - вязь.
ئعقبئ لتؤبمق ئ تءفغة ؤءبؤىنلايب
Я не знаю, что я сейчас написала, но выглядит круто.

У меня сегодня акклиматизация и мизантропия, с одиннадцати вечера до шести утра в аэропорту, а теперь вот все ранки щиплет от соли.

Мне тут совершенно нечего делать, я Вас буду всякими рифомванными глупостями бомбардировать.


И пока он вскакивает с кровати, еще нетрезвый,
Борется в кухне с кофейной джезвой,
В темной ванной одним из лезвий
Морщит кожу на подбородке и на щеке -
Всех ее дел - быть выспавшейся да резвой,
Доплывать до линии волнорезовой;
Путешествовать налегке.

И пока он грызет губу, выбирая между простым и клетчатым,
Готовит наспех что-то из курицы и фасоли,
Идет отгонять машину из гаража;
Всех забот ее на день - ну, не обуглить плечи там,
Не наглотаться соли,
Не наступить в морского ежа.

И когда под вечер в кафе он думает - тальятелле
Или - вот кстати - пицца;
Она остается, ужинает в отеле,
Решает в центр не торопиться.

Приобретает в жестах некую величавость,
Вилку переворачивает ничком.
Арабы все улыбаются ей, курчавясь,
Как Уго Чавес,
И страстно цокают язычком.

И пока город крепко держит его когтями
И кормит печалью, а иногда смешит -
Она хочет думать, что ее здесь оттянет,
Отъегиптянит,
РазШармашит.

Нет, правда, ее раскутали здесь, раздели
И чистят теперь, изгвазданную в зиме.
Не нужно ей знать, кто там у него в постели, на самом деле.
И на уме.

9 марта 2007 года.